Чтение онлайн

Мужчина, столь упорно настаивавший на праве контролировать женщину, чаще всего боялся, что она ускользнет от него. Не без оснований! Неравенство в возрасте супругов в традиционном браке сводило подле семейного очага юную особу 16–18 лет и взрослого мужчину на 10–15 лет старше нее. Таким образом, психологическая природа матримониальных связей была иной, чем в наше время, когда преобладает возрастное равенство супругов или просто сожителей. Естествен и результат этого — стремление мужа быть в той же мере отцом, что и любовником, относительно краткая длительность брака, убежденность мужчины, что он знает о нем больше, и убежденность женщины, что ее личные порывы ограничивают. «Наставительный» характер руководств по совместной жизни, как «Советы супругам» и «Парижский хозяин», объясняется именно этим дисбалансом. Другое следствие могло бы стать еще серьезней: более молодая супруга, возможно, обойденная вниманием мужа, занятого делами вне домашних стен, охотно искала удовольствий, которых ей недоставало, на стороне, и проповедники преувеличивают ее непостоянство и распущенность. Когда возник неизменный сюжет фаблио и даже «рыцарских» романов, «любовный треугольник», сказать трудно; это бурлеск — говорили поэты, это драма — утверждали грамоты о помиловании. Церковь негодовала, крича о бесчестье и блуде, но общественное мнение было довольно снисходительным к адюльтеру, и придуманные им наказания — например, посадить обоих виновников голыми на осла, чтобы они проехались на нем под насмешки толпы, — как будто рассчитаны скорей на то, чтобы высмеять их глупость, нежели покарать их за грехи, и обманутые мужья неизменно выглядят смешно и даже одиозно.

Одним из самых неприятных последствий такой «матримониальной модели» было то, что дозволенной сексуальной активности лишалась значительная часть мужчин, не достигших брачного возраста, для которого требовалось «состояние», то есть двадцати пяти-тридцати лет. Церковь, стоявшая на страже морали, прекрасно понимала, чем это чревато. Не слишком веря самой себе, она прежде всего проповедовала целомудрие или воздержание; но это значило требовать от молодых людей слишком многого. Она же выступала против онанизма, отлично зная, что мастурбацию и фелляцию широко практикуют сами ее служители. А адюльтер, неприемлемый уже как осквернение священных уз брака, подрывал семейный уклад; с ним нужно было бороться, его следовало осуждать. Но было кое-что и похуже — изнасилование, к которому мужчины прибегали с глубокой древности и которое сочетало насилие над личностью с нарушением общественного порядка. В средние века, как и в наши дни, о таких сексуальных посягательствах ни жертвы, ни их семьи часто не сообщали — это было бы слишком стыдно. Так что мы не можем точно определить масштабы этого зла. Но по многим регламентам, направленным на его обуздание, мы довольно ясно различаем его сферу: очень часто изнасилование было коллективным, оно совершалось ночью и обычно над женщинами, при которых не было мужчин или которые были беззащитны, — девушками, вдовами, бедными. Среди выявленных абортов — огромное множество тех, которые делались ради избавления от плода подобных насильственных соитий. А Церковь запуталась в противоречиях: насилие достойно осуждения, но аборт — тем более. Она сталкивалась с правом человека на поиск выхода; сегодня мы считаем изнасилование «кровавым преступлением», почти приравнивая его к убийству — это насильственное посягательство на физическую неприкосновенность более слабого существа, вот насильник обычно и ссылается на мнимое «согласие» жертвы. В средневековье полагали иначе: это было покушение не столько на физическое лицо, сколько на собственность, ведь женщина составляла существенную часть семейного достояния, которым распоряжались отец, муж или брат. Оскорбление и бесчестие? Да, но еще и кража со взломом, согласно гражданскому праву. Стало быть, наказание полагалось прежде всего телесное, но без кастрации, принятой в других культурах во избежание рецидива — случай Абеляра остается исключением; а также выплата внушительной денежной компенсации пострадавшей семье, к чему иногда добавлялось изгнание под видом длительного паломничества, погубившее не одного преступника, если тому не удалось его избежать.

Прелюбодеяние или сексуальная распущенность заслуживали наказания; изнасилование часто скрывали, значит, оно оставалось безнаказанным. Что было делать? Единственным выходом из положения, хоть, похоже, чисто мужским, становилась поднадзорная и платная физическая любовь — проституция как социальный регулятор, удовлетворяющая ради сохранения порядка неудержимые инстинкты молодежи или даже зрелых людей, не получившие удовлетворения. На сей раз у нас есть солидный набор документов — процессы, расследования, рассказы, изображения. Далекая от того, чтобы добиваться воплощения такой безрассудной утопии, как искоренение проституции, о чем во все века мечтали наивные либо невежественные моралисты, средневековая Церковь видела здесь единственно допустимую уступку тирании пола — разумеется, она осуждала проституцию, но плотно ее контролировала. Она брала на себя, причем по согласованию с муниципальными чиновниками и в специальных домах, нередко ей и принадлежавших, содержание «публичных девок», которых, впрочем, она пыталась поместить в общину или на службу к священнику, когда в силу возраста им приходилось оставить эту деятельность. В принципе доход с «дела» получал муниципалитет, но, чтобы избежать постепенного формирования групп мужчин-«профессионалов», которые бы наживались на девушках, Церковь не отказывалась от пожертвований клиентов, тем самым частично искупавших свой грех. В городах подобные «аббатства», «веселые замки», «удобные местечки» или «маленькие бордели» зачастую группировались близ церквей, на мостах, напротив дворцов. «Публичными» девушками в большинстве были крестьянки, не нашедшие в городе иного занятия, но удалось выяснить, например, для Бургундии XV века, что при случае в этих местах проявляли свои дарования и коренные горожанки, и ранее я уже говорил о парильнях, открытых для тех, кто платил. Зато мы ничего не знаем, как обстояло дело в деревне: некоторые матроны с репутацией сводней, вероятно, делали свое дело. Что касается «неорганизованной» проституции на открытом воздухе, она представлялась не менее очевидной: то, что известно о ярмарках, торговых рядах или о процессиях псевдокающихся, показывает, что там были толпы женщин без покрывала, без достойной одежды, тех самых meretrices, которые предлагали себя первому встречному. Когда такой святой человек, как Робер д’Арбриссель в начале XII века, окружил ими себя, чтобы спасти их души и тела, официальной Церкви было не так просто усмотреть в этом лишь благое деяние.

Узы брака

Считается, что положение женщины в средние века было плохим; вероятно, читатель уже заметил, что я прилагаю все усилия к тому, чтобы опровергнуть это априорное суждение. Разумеется, стоит предположить, что за столь долгое время, сколько продолжалось средневековье, многое могло меняться. При помощи наших письменных источников — поскольку археология в данном случае бессильна, а иконография однообразна — можно выявить реальные флуктуации: от завершения каролингской эпохи, скажем, с 900 года до 1030 или 1050 года женское участие в экономических и политических делах выглядит существенным; напротив, на фазу 1050–1180–1200-х годов приходится некоторое ослабление их позиций в моральном плане; бросается в глаза очередной подъем во второй половине XIII века, достигающий кульминации в течение ста пятидесяти лет, после чего в начале Нового времени, XV–XVI века, намечается спад. Такие колебания женского влияния имели, конечно, множество причин: численное соотношение полов, ужесточение или ослабление контроля Церкви, эволюция или смена типов деятельности в производительной экономике, усиление или спад индивидуализма. Но причины появления этих мотиваций определить очень нелегко, а обращение к внечеловеческим факторам остается вне моих возможностей. Зато эволюция христианского брака, с его причинами и следствиями, представляет богатый материал для наблюдений.

Должен признать: если материальное положение средневековой женщины не заслуживает той лицемерной скорби, с какой о нем принято говорить, то ее положение в качестве супруги, как минимум правовое, бесспорно, оставляет желать лучшего и представляет собой главный аргумент приверженцев теории «мужского средневековья». Сегодня мы переживаем постепенное ослабление нерасторжимых уз моногамного брака независимо от того, освящен он Церковью или нет; мужчин и женщин соединяют другие, более гибкие и даже более кратковременные связи, которые обсуждать здесь неуместно. На протяжении всего средневековья такое сожительство считалось недопустимым, достойным осуждения и противоречащим как морали, так и Божьей воле, приравниваясь к обычному блуду или полигамии.

Семья, которая считается основной ячейкой средневекового общества, к сегодняшнему времени стала предметом обильной исторической литературы, довольно однотипной в выводах, которые я попытаюсь вкратце изложить. Девственность была идеалом, но оставалась уделом крайне немногих, по своей воле или нет; их почитали, но к повседневной жизни никакого отношения они не имели. Кто был не девствен, должен был принадлежать к «порядку» (ordre), который Бог поставил сразу за девственницами, — к супругам, conjugati. Вступая в него, те, кого до тех пор называли puer или puella, юношей или девушкой, независимо от возраста — пусть даже Вильгельму Маршалу было тогда сорок лет, — становились vir и uxor; они переживали расцвет в христианском мире; они выполняли сословный долг, которому было естественным придать сакральный характер. Церковь не упустила такой возможности, представив его неразрывным и постоянным союзом, подобным тому, который существовал между Адамом и Евой до грехопадения и после него. Она сделала из него седьмое по счету таинство, но последнее, которое, впрочем, будущие супруги осуществляли сами и наедине, без участия служителя Бога. Разрыв был бы подрывом веры, чем-то недопустимым, «ересью». Однако такой союз должен был лишь выполнять желание Бога — умножение людей, а значит, предполагал плотское соитие, без чего брак, оставшийся несовершённым («белым», blanc), не имел никаких человеческих оснований, чтобы существовать. А поскольку этот союз грозил стать источником порочных удовольствий, надо было укрепить его всеми гарантиями стабильности, необходимыми для длительного сохранения. Первой явно было искреннее согласие супругов. Сегодня, если исключить некоторые салонные пережитки, очевидно, что физическое влечение или ментальное сродство способствуют совместной жизни. Но в средневековье все было далеко не так. Девушка, как гласило каноническое право, а вслед за ним декрет Грациана в XII веке, могла вступать в брак, когда, как считалось, достигала возраста деторождения — двенадцати-четырнадцати лет, юноша немногим позже. Но даже если жениху и невесте уже исполнилось шестнадцать-восемнадцать лет, как можно было рассчитывать на глубину или искренность их согласия? Они могли бы в нем отказать, что и случалось, вызывая скандал. Но детям, особенно девушкам, навязывали принципиальное согласие. Впрочем, это не означает, что в подобных вынужденных браках не могло возникать искреннего чувства супружеской привязанности.

Если юноша и девушка проявляли себя лишь позже, решение принимали члены семьи, главным образом отцы. Они делали это, руководствуясь мотивами, арсенал которых был весьма несложен: юноше следовало найти партию вне родственной группы и по возможности выгодную, то есть проводилась политика гипергамии с целью закреплять или создавать полезные экономические или политические связи; пристроить девушку, пусть даже выдав ее за человека более низкого положения, значило как можно быстрей снять с себя бремя ее содержания, поскольку отец воспринимал дочь не как производительную силу, а лишь как ценную вещь, которую следует обратить в деньги. Вот почему надо отметить: если подчеркивать, как это делают этнологи, что существовал «рынок» девушек или даже «торговля» ими, то же самое надо отнести и к юношам. Естественно, подобный образ действия был принят в среде сильных мира сего, которая одна нам хорошо известна; я бы сказал — «слишком хорошо», поскольку в простонародье, то есть в основной массе населения, вмешательство родни или даже вполне понятный интерес к умению хорошо распоряжаться землями или лавками, конечно, имели место, но, похоже, там исходили из принципа приблизительного равенства социальных уровней, то есть принципа гомогамии, чтобы обеспечивать преемственность семейного занятия.

Итак, вот двое молодых людей, предназначенные друг для друга благодаря переговорам отцов, а возможно, и матерей, и в этом случае переговорам более ожесточенным. При надобности совета спрашивали у «друзей», даже у «аббата молодежи», своего рода вождя, признаваемого молодыми, или же отец делал выбор среди девушек, у дверей которых на «майские праздники» юноши оставляли цветы либо зеленые ветки. Это соглашение оформляла sponsalia (помолвка); нареченных представляли друг другу, после чего они публично произносили verba de futuro (устное обещание жениться в будущем), прежде чем сдвинуть бокалы. Любовь с первого взгляда? Разочарование? Кто мог знать? Проходило время, порой несколько месяцев, в течение которых, безусловно, оценивали материальные перспективы или же вероятные препятствия, связанные с родством, дурной репутацией или обманом. Далее следовала nuptiae (свадьба) — смесь римских традиций, христианских требований и германских обычаев. Прежде всего надо было придать контракту, заключенному обеими семьями, как можно больше публичности: наплыв родственников и друзей, предъявление подарков, приданого, приглашение музыкантов и бродячих актеров, трапезы и празднества — всё это могло за полгода разорить генуэзского купца XIV века. В Италии с ее вопиющими излишествами коммунам приходилось даже устанавливать ограничения на роскошь при этой церемонии. Свадьбу праздновали в доме невесты; все облачались в лучшие наряды, как можно увидеть на знаменитом полотне Ван Эйка 1435 года, изображающем чету Арнольфини. Оба будущих супруга носили головные уборы, но невеста была в цветном, прежде всего в красном, и никак не в белом. По иудейскому обычаю над новобрачными держали покрывало, венчальный покров (pallium)] по римскому обычаю отец новобрачной брал руку дочери и вкладывал в руку супруга, тем самым передавая manus, власть над женой; по римскому и германскому обычаю супруги произносили verba de presenti (обещание жениться в настоящем), своего рода окончательное обязательство, означавшее согласие, — и здесь какая-нибудь строптивица имела очень слабую возможность отказать. Супруги надевали друг другу на палец древний символ — кольцо как свидетельство взаимных обязательств, правда, не обязательно на безымянный палец левой руки, напрямую, как верили в античные времена, связанный с сердцем посредством сосуда и нерва. Присутствовали два или более свидетелей, один из которых мог быть церковником, а другой — нотарием, оглашавшим обязательства отцов в материальном плане. Затем образовывали кортеж и отправлялись в церковь, чтобы принять обеты и получить благословение; но этот «религиозный» обряд отнюдь не был обычен вплоть до XIV–XV веков, когда его окончательно навязало духовенство. До тех пор это последнее действие происходило вне церковных стен, на паперти, ante valvas ecclesie (перед дверьми церкви) или in facie (перед лицом). Благодарственный молебен, следующий далее при надобности, стоил недешево, а потому чаще всего ограничивались благословлением: ведь таинство совершали сами супруги.

Как и сегодня, если позволял кошелек — с показным размахом, осыпаемый зернами, символом плодородия, свадебный кортеж отправлялся на пир, и меню в таких случаях бывало княжеским, но это было чистой видимостью, поскольку присутствовавшая невеста не ела. Она должна была дождаться финального этапа, то есть реального осуществления брака; забота о нем ложилась исключительно на женщин — мужчины оставались вдалеке от брачного покоя, распевая лихие, а то и непристойные песни. Молодоженов сразу принимала постель, которую ранее благословил священник; их раздевали женщины, считавшиеся опытными; мужчина должен был стерпеть ритуал «развязывания шнурков» — лент, которыми обматывали его член, а потом их разматывали, что означало освобождение его половой силы. Супругам подносили шодо [18] , отвар или ароматное вино, считавшееся афродизиаком, а потом оставляли одних. Но долгое время бытовал обычай, что какая-то матрона проводила ночь поблизости, чтобы известить всех — по крайней мере если ее об этом уведомляли, — что плотское соитие произошло. Что же касается пояса целомудрия, который следовало развязывать, или права первой ночи, позволявшего сеньору заранее лишить невесту девственности, — все это, очевидно, выдумки «романтиков», отголоски денежных выплат местному сеньору в качестве формарьяжа.

И его оковы

Я описал здесь идеальный брак, по преимуществу христианский, какой совершали в IX–XII веках; у сеньоров или простого народа существовали для этого свои правила, но их соблюдали все меньше и меньше. Что же касается правовых рамок, о которых я ничего не сказал, они вносили свою окраску, вплоть до черной, в физические и моральные обязанности супругов.

Прежде всего не забудем, что полигамия, сколько бы Церковь на нее ни обрушивалась, не сдавала позиций. В основе этого обычая, бытовавшего в античные времена и все еще сохранявшегося у германцев, скандинавов и в исламском мире, вовсе не лежала, как то и дело повторяют, сексуальность мужчины, разнузданного эгоиста, превращающего женщину в объект плотских желаний. При демографической конъюнктуре, когда по многим причинам смертность была крайне высока, многоженство порождало надежду на получение многочисленного потомства, особенно если мужчина обладал нужными возможностями и властью. Полигамия в виде обычного сожительства оставалась в обычае даже у князей, мнивших себя, как Карл Великий, добрыми христианами. Чуть ли не официально она сохранялась вплоть до конца XII века, по крайней мере в среде аристократии. Поскольку укоренившийся в скандинавском мире обычай позволял, чтобы любой военачальник мог иметь нескольких frilla (супруг), то брак more danico (на датский манер), то есть без церковной санкции, позволял растить совместно потомков от нескольких жен, причем никто не считался бастардом или незаконным наследником; их судьба могла быть какой угодно, чему самый известный пример — Вильгельм Завоеватель. Тем не менее такой обычай существовал лишь у норманнов и саксов — ни Филипп I в XI веке, ни Филипп Август в XII веке не сумели добиться от папы признания своих любовниц законными супругами; но дети этих «фавориток», как будут говорить позже, не страдали от того, что они внебрачные.

Церковь должна была одолеть и другое препятствие — кровное родство. Она требовала экзогамного брака, то есть такого, чтобы между супругами не было кровной связи. Столь суровая позиция, похоже, была продиктована отнюдь не страхом перед физиологическим вырождением потомства, как могли бы утверждать современные биологи. Некоторые усматривали в этом тайный замысел Церкви запретить или заклеймить союзы, способные укрепить политическую или экономическую власть ее соперницы, светской аристократии, отныне вынужденной подыскивать супругов среди тех, связь с кем еще не установлена. Разумнее будет допустить, что Церковь искренне усвоила табу на инцест между родителем и ребенком или братом и сестрой, почти неразрывно присущий человеческому роду. Со времен раннего средневековья этот запрет доходил до седьмой степени родства, то есть распространялся на всех потомков одного прапрадеда; эти требования переняло и гражданское, или каноническое, право XI века, так что высокая концентрация аристократических родов вынуждала воинов искать супруг почти исключительно за пределами королевств, где они проживали, либо переносить личное отлучение, интердикт на свои земли, а то и изгнание. Сверх того, инцестом считались и браки с крестными отцами и матерями, вдовцами или вдовами, желавшими вступить в новый брак. Такие жесткие требования на практике не могли не нарушаться — их постоянно обходили, порой за плату. В 1215 году, на четвертом Латеранском соборе, планку снизили до четвертой степени родства, до уровня троюродных братьев и сестер. Это было все еще слишком сурово; это правило нарушали, либо купив — без особого труда — разрешение на брак, либо притворившись несведущим или рассчитывая на несведущего кюре, если ты не принадлежал к высшему обществу. С другой стороны, инцест мог быть превосходным поводом для развода с женой, например, когда у супругов не было детей или в семье воина рождались только девочки. Известный скандальностью и драматическими последствиями разрыв между Людовиком VII и Алиенорой потребовал от короля пятнадцати лет раздумий, прежде чем он догадался о родстве и потребовал аннулировать брак. Это породило необходимость расследования, предваряющего брачный союз, а с 1215 года — публичного объявления бана, то есть права на брак, доказанного отсутствием кровного родства.