Чтение онлайн

Утром все узнали, что фашистская Германия начала войну.

Выход из севастопольской бухты немцы продолжали спешно минировать, решив закупорить в ней наши суда, чтобы затем нанести флоту смертельный удар. Правда, большинство кораблей уже ушли на рассредоточение и обрели новые, потаенные стоянки. Но некоторые еще находились у причалов Корабельной и Северной, доверчиво прижавшись к давно обетованным берегам. Их сторожили береговые батареи и авиация.

Барраж истребители вели почти круглосуточно. И все же противнику ночью удавалось прорываться. Над рейдом появлялись чепцы парашютов, под которыми раскачивались черные диски мин. Иногда их на лету расстреливали зенитчики, и тогда, разметанные в клочья, парашютные купола снегом мельтешили над бухтой.

Но чаще всего мины шлепались в воду, все сужая фарватер. Вначале летчики не могли понять, каким путем прорывались чужие самолеты к базе. Наши истребители стремились их встретить далеко в море, за сотни километров от Тархан-Кута, откуда обнаруживались вражеские самолеты. Но почти каждый вылет навстречу «юнкерсам» оканчивался тем, что они бесследно удалялись и почти тотчас появлялись у Севастополя.

Чтобы разгадать эту тайну, решено было выставить барраж на дальних и ближних подступах. И тут все выяснилось. Немцы, оказывается, специально посылали на траверз Тархан-Кута свои самолеты, которые создавали лишь видимость преднамеренного налета, однако ближе двадцати — тридцати километров к берегу не подходили. Засеченные нашими локаторами, они продолжали маневрировать на большой высоте. И в этот момент с другого направления — совсем на малой высоте — выходила никем не замеченная другая группа.

Когда этот маневр был раскрыт, немцы понесли немалые потери. Теперь они решили действовать с обоих направлений.

На второй день, а вернее, ночь войны Рудимов вылетел на ночной барраж. Ночь была звездная, как и та, воскресная. Это, видимо, особо располагало немцев к минной постановке: была возможность сбросить мины у самых бонов, которые с малой высоты проглядывались, как шляпки гвоздей на подкове.

В полночь, когда до конца барража оставалось несколько минут, Рудимов увидел знакомую тень самолета, выплывшую со стороны Тархан-Кута. Но тут же тень будто наткнулась на барьер и повернула на Херсонес. Степан уже приготовился к атаке, как самолет исчез, — видимо, снизился настолько, что шел у самой воды. На помощь пришли прожектористы. Синий клинок луча плашмя ударил по вражеской машине. Она было шарахнулась к берегу, стремясь уйти в тень, но отвесный берег заставил круто поползти вверх.

Рудимов увидел, как от машины отделились черные шары — фашистский летчик спешно сбрасывал мины, посчитав, что к цели их уже не дотянуть. Степан приблизился к черному и ударил всей мощью пулеметов. В то же мгновение огненные нити потянулись к плоскости его истребителя. Стрелок-радист вел ответный огонь. Пришлось маневрировать, заходить в атаку то слева, то справа. Это чередование длилось до тех пор, пока «юнкерс» не начал снижаться. Стрелок-радист был убит.

Высота уже сто метров. Степан и не заметил, что бой давно идет над своим аэродромом. Отвалив в сторону, пошел с превышением, на всякий случай держа под обзором все еще летевшую навстречу земле темную крестовину самолета. Отстал лишь, когда перед ним взметнулся фонтан огня.

«Юнкерс» упал неподалеку от аэродрома. Степан обрадовался вдвойне: победа победой, а горючего в баке оставалось ровно столько, чтобы немедленно произвести посадку.

Механик Володя Зюзин переругался со всеми шкиперами, у которых не оказалось подходящей краски, чтобы нарисовать звезду на фюзеляже самолета. С трудом краска была найдена у авиаремонтников, и на истребителе Рудимова вспыхнула первая звезда.

Рудимова и его механика Зюзина свела давняя дружба. Это была искренняя дружба неравных на служебной лестнице людей. Сдружились они еще в те дни, когда оба прибыли в полк: один — лейтенантом-летчиком, другой — сержантом-механиком. Сошлись, видимо, характерами. Володя, как и Рудимов, отличался тихим, молчаливым нравом и спокойствием. Никто никогда не помнил, чтобы Зюзин был чем-то расстроен. Казалось, вся его жизнь была раз и навсегда заведена на ровный, непоколебимый лад и ничто не могло ее потревожить. Впрочем, это только казалось. Всякое бывало в его жизни, но Володька умел не замечать плохого.

По Володькиному убеждению, этому здорово способствовала его любовь к птицам, в особенности к голубям. Собственно, это, может быть, и было той нитью, скрепившей дружбу комэска и механика. Голуби были обоюдной их страстью. Они приваживали этих птиц везде, где только можно, и даже там, где нельзя. Голубиные жилища высились на крышах домов, на древнем ясене в гарнизонном саду и даже по соседству с вышкой дивизионной метеостанции. Оба они бесконечно менялись всякими сизарями, дутышами.

Весной Зюзин подарил капитану в день его рождения красного голубя. Ей-ей, красного. Такого еще никогда не видел Степан и обрадовался ему великой радостью. Голубь и впрямь был красавец. Во-первых, он покорял своей щеголеватостью — стройный, с отточенной шеей и стремительный, как самолет. Во-вторых, оперенье отливало такими жаркими, шиповниковыми красками, что, казалось, вот-вот пламенем вспыхнет. А главное, у того красного голубя был добрый характер. Он так привык к Рудимову, что даже на аэродром прилетал, находил его самолет и садился на плоскость. Степан хлопал себя по плечу, и Егор (так он назвал голубя) перелетал на плечо хозяину. Вместе шли домой.

Сейчас и Егор и все голубиное хозяйство Зюзина остались на старом аэродроме. Володя подошел к комэску и привычным тенорком сказал:

— Товарищ капитан, съездить бы за голубями. Пропадут без присмотра.

— Завтра Сухорябов туда едет. Попрошу его. А нам с тобой пока нельзя. Может, улучшится обстановка.

Но не было и намека на улучшение обстановки. То и дело на аэродроме выла сирена. Тревога загоняла одних в щели, других в самолеты. Летали далеко в море.

Но странное дело, там, вдали от берега, немцы почти не вступали в схватку. «Мессершмитты» ходили в сторонке кругами, держась на почтительном расстоянии. Но в те беспокойные минуты, когда наши истребители возвращались домой с пустыми баками, набрасывались яростно и неотступно.

В одном таком бою сбили ведомого Рудимова — Дикарева. Герман упал в полсотне километров от берега и сутки вплавь добирался до мыса Тархан-Кута. Оттуда его доставили самолетом на свой аэродром.

Появился Герман бледный, с перебинтованной головой и опаленными усами. Но поздоровался с неистребимым оптимизмом и неожиданным, истинно дикаревским, приветствием:

— Виват уцелевшим! Как вы тут, живы-здоровы?

— Это тебя надо спросить, как ты уцелел, — первым бросился к другу здоровенный, похожий на Тараса Бульбу старший лейтенант Шеремет и обхватил Германа так, что тот простонал:

— Если ты не удушишь, ничего со мной не случится. Усы вот только жаль. Были черные. Подпалил — стали рыжими.

— Покрасить надо.

— Лучше сбрить, — посыпались советы.

— Ни в коем случае, — возразил Дикарев. — Эти усы еще себя покажут.

Долго судили-рядили, как перехитрить немцев, чтобы не повторилась подобная история. Рудимов предложил перед возвращением с задания первой группы высылать ей на помощь вторую, которая могла бы завязать бой и отвлечь противника. На том и порешили.

Первыми в качестве отвлекающих вылетели сам комэск и Кузьма Шеремет. Набрали высоту и, войдя в круг, стали с нетерпением ждать возвращения своих самолетов, ходивших на прикрытие кораблей. Время тянулось томительно долго. Известно, как ревниво каждый летчик борется за предельную скорость. На этот же раз рудимовская пара едва держалась в воздухе, желая как можно больше сберечь горючего до начала боя. Но состоится ли он, тот бой? Придут ли сегодня «мессершмитты»? А может, они уже знают замысел наших летчиков? Эти мысли не покидали до тех пор, пока из-за холмов не показались И-16, а за ними грязными брызгами не обозначились шедшие им вдогонку «мессеры». Степан передал напарнику: идти, на высоту и там сближаться.