Чтение онлайн

«Мессершмитты» настолько увлеклись погоней, что не заметили совсем рядом появившуюся пару Рудимова. Брошенные с высоты верткие «ишаки» обрели большую скорость и уже через считанные секунды весь огонь «шкасов» обрушили на двух «мессеров».

Один сто девятый, сбитый Шереметом, отвесно пошел к земле. Атакованный Степаном, свалился в штопор. Вначале мелькнула радостная мысль о победе. Но другое чувство подсказало, что в этом падении есть что-то преднамеренное. Уж очень четкими, предельно законченными были витки штопора. На всякий случай Рудимов дал еще несколько очередей. Машина вспыхнула, но не упала, а, наоборот, искусно вывернувшись из штопора, взмыла вверх. Пламя уже лизало ее плоскости. «Мессер» закачался с крыла на крыло, пытаясь сбить огненные струи. И вдруг от него отделилась точка, над которой почти тотчас взметнулся парашют.

Белое полотно «погасло» на пахоте, неподалеку от стога прошлогодней соломы. Расстреливать летчика на земле Степан не стал: не поднялась рука, и все тут.

Вернувшись на аэродром, комэск выпрыгнул из кабины и крикнул шедшему по стоянке начштаба:

— Корней Иванович, давайте машину — за сбитым фрицем. Он в поле, у Софиевки.

Тут же подкатил штабной «газик».

Самолет нашли сразу. А вот хозяина не оказалось. Парашют валялся в борозде. Летчик же словно сквозь землю провалился. Мотористы обошли все поле, долго копались в стогу соломы. Обошли его вокруг, тыкали штыками, взбирались наверх. Корней Иванович, вытирая свое необъятное лицо неизменным ярким платком, с ехидцей толкнул Степана локтем в бок и так расхохотался, что его грузное тело заходило ходуном.

— А может, это тебе показалось, что сбил. Галлюцинация.

— Ну, черт с ним, — не вытерпел насмешки капитан и предложил пойти к валявшемуся рядом сбитому «юнкерсу» посмотреть, что за машина.

Полусгоревший самолет еще дымился. В кабине пилота лежала кукла с испуганными, стеклянными глазами. Капитан даже отшатнулся.

— Талисман, — сказал Сухорябов.

Мотористов и механиков заинтересовало необычно толстое лобовое стекло. Сняли, осмотрели.

— Наверное, непробиваемое, — предположил Зюзин и попросил разрешения проверить. Корней Иванович дал «добро».

Бронестекло поставили у стога. Зюзин встал на колено, нажал на спусковой крючок. Громыхнул выстрел. И вдруг — отчаянный вскрик. Вначале никто не мог понять, что случилось. Подумали, пуля рикошетом кого-то задела. Но тут из стога выкатился соломенный клубок. А через минуту клубок размотался, и перед изумленными пилотами во весь рост предстала высокая сутулая фигура в форме фашистского офицера. Подняв руки, немец умоляюще закричал:

— Не стреляйт, не стреляйт!

Вечером Рудимова вызвали в штаб дивизии. Когда он доложил о своем прибытии, комдив протянул широкую крепкую ладонь:

— Поздравляю! — и показал через плечо: — Знакомы?

Возле окна, вытянувшись в струнку, стоял немецкий летчик.

Степан ответил, что знакомились дважды — в воздухе и на земле, возле соломенной скирды. Летчики встретились взглядами. Бескровные губы пленного дрожали. Он пытался улыбнуться. Но в холодных глазах горела злость. Поэтому Рудимов очень удивился, когда услышал просьбу немца передать его оружие победителю. Было ясно, что делалось это в надежде на снисхождение. Генерал взял лежавший на столе пистолет и вручил Степану. На рубчатой рукоятке белела наклейка с надписью: «Капитан Юлиус Дитте». Сорвав этикетку, Рудимов решительно заткнул пистолет за пояс реглана.

Когда Степан и Корней Иванович вернулись в гарнизон, у шлагбаума их встретил дежурный по полку:

— Вас ждет комиссар.

Серафим Никодимович Гай, комиссар полка, был человек необычайных контрастов. Вопреки своему запорожскому роду, выглядел он щупленьким, костистым, с мелкими, мальчишескими чертами лица. Зато голос громовой: проводил Гай политинформацию на стоянке первой эскадрильи — его слышали во второй и третьей. На голове ни единого волоска. В порядке компенсации отпустил огромные водопадные усы. Видимо, только они и роднили Серафима Никодимовича с его могучими предками да еще язык. Как ни старался комиссар говорить чисто по-русски, не получалось: нет-нет да и прорвется какое-нибудь «хай», «очи», «треба», а то и целая фраза: «Николы довго балакаты».

Этой фразой он и встретил Рудимова, начштаба и всех командиров эскадрилий, пришедших к нему по срочному вызову.

— Николы довго балакаты… Нужно срочно отправлять семьи. Поедут в Куйбышев. Уже есть договоренность с обкомом партии.

Утром от гарнизонного клуба, где сгрудились машины с пожитками отъезжающих, доносился детский плач, женские причитания и громовые распоряжения Серафима Никодимовича.

Корней Иванович подавал жене многочисленные узлы и чемоданы и несмело возражал:

— Зачем тебе, Варя, этот таз. Дорога вить далекая…

— В том-то и дело, что далекая, — отвечала Варвара Николаевна и наказывала: — Будешь вареники варить, бросай в кипящую воду…

Подальше от людских глаз уединились механик Зюзин со своей такой же молоденькой и застенчивой, как и он сам, супругой Женькой, которой едва исполнилось восемнадцать лет. Вовка несколько раз пытался поцеловать Женьку в губы, но она косилась на полуторки и отворачивалась. Рудимовы тоже стояли в стороне, под акацией. Степан держал в руке похолодевшие пальцы Тамары и неумело утешал плачущую жену:

— Я напишу… И ты пиши…

Засигналила головная полуторка. Женщины засуетились, ткнулись в куртки мужей. Кто-то всхлипнул, кто-то заголосил. Мужчины молча отрывали от себя жен, усаживали, закутывали детей. Машины тронулись. Сидевшая в кузове задней машины Тамара закрыла лицо руками. Степан пошел рядом с колесами.

Вернувшись в опустевшую и сразу ставшую чужой комнату, Рудимов остановился посреди нее и не знал, что делать. Только сейчас он понял, как ему будет трудно без Тамары, без ее голоса, смеха, больших серых глаз и пахнущих лугом волос. За окном заворковал голубь. Степан распахнул форточку, и красный голубь влетел в комнату, сел на спинку кровати. Капитан подставил плечо, голубь перелетел.

— Одни мы с тобой остались, Егор…

Почти каждый вечер, вернувшись с полетов, Рудимов разговаривал со своим любимцем. Иногда рассказывал ему даже о том, как прошел его боевой день.

— Трудно было, Егор. Трудно. Вот вчера потеряли Пешкова, сегодня Шалагина.

А однажды Рудимов сказал красному голубю:

— Как мне с тобой быть? Завтра улетаю отсюда…

Егор смотрел на своего хозяина красными, словно от высотных ветров, глазами и терся клювом о его висок.

— Ладно, возьму с собой, — как бы поняв просьбу друга, согласился капитан.

…Огневой вал переднего края подкатывал к Перекопу. Эскадрилью Рудимова перебрасывали к Сивашам для взаимодействия с сухопутными войсками. Настал час расстаться с полком. Жаль было Степану покидать дружных, боевых ребят, командира. Прощаясь, Павел Павлович коротко бросил:

— Ну, с богом! Не забывай.

Помолчали. Достали портсигары. Но не закурили, а протянули друг другу. На память.