Чтение онлайн

Во всяком случае, так Лилька понимала ночной разговор воды и мельницы. Она стояла под навесом, положив голову на Степаново плечо, и глядела туда, где шумела река, всплескивая под чуть-чуть посветлевшим небом. И вдруг повернулась, протянула руки, прикоснулась холодными пальцами к его вискам:

— А ты чего замолчал? Испугался? Жену вспомнил?..

Дождь усилился. Где-то над холмом загромыхал гром. Вначале несмело, приглушенно, а потом все явственнее, ближе и, наконец, совсем рядом ударил с оглушительным треском. Лилька откачнулась, прижалась к его плечу:

— Знаешь, Степа, я сына жду…

— Чей?

— Ну, чей же еще, его, Косты.

— Когда?.. — Степан запнулся и через силу выдавил: — Как ты могла до сих пор?.. — Он сломал пятую папиросу.

— Вот что, Лиля, тебе надо уезжать.

— Куда это? — настороженно скосила она глаза.

— Ну… не рожать же тебе здесь?

— А куда изволишь приказать?

— Приказывать незачем, а посоветовать могу. Ехала бы ты к старикам Косты. На днях получил я от них письмо. Они интересуются тобой. Считают своей…

Молнии долго и беспощадно полосовали ночь. Временами Степан видел, как раскаленные добела шомпола молний с шипением вонзались в воду и над рекой занимался пар.

— В плохую ночь мы с тобой встретились, Степа, — всхлипнула Лилька. Он опять не ответил. Она вяло отшатнулась. Постояла и шагнула в дождь.

— Куда ты, Лиль? Гроза, — вскинулся Степан.

— А я теперь ничего не боюсь.

— Ну, обожди, вместе…

— Вместе со мной нельзя…

Дождь шумел. Полоскавшая сваи вода рассказывала старой мельнице, как ей не хотелось уходить в темноту, в чужие, неведомые моря.

В кабинет комполка подполковника Рудимова влетел запыхавшийся Петюренко и с ходу огорошил новостью:

— Чэпэ, товарищ командир! Катеринко с переляку сбежал.

Хорошо зная гиперболические преувеличения старшины, Рудимов попросил его успокоиться и только после этого спросил:

— Во-первых, объясните, что такое «с переляку». Во-вторых, доложите все по порядку.

— С переляку? Ну, это, если… мандраж в коленях.

— С перепугу, что ли?

— Так точно, с переляку…

— И откуда он сбежал?

— Собственно, не сбежал, но свободно мог сбежать. Мне сам признался.

— Вот те на. Ну как можно так докладывать?! Мог и… сбежал. Это же разные вещи.

Петюренко повел сбивчивый рассказ:

— Был я вчера на построении караула. Ну, дали людям инструктаж, что и как. А потом перекур на пять минут. Курцы пошли подымить в курилку, а некурящие в сторонке поговаривают. И вдруг подходит ко мне этот самый Катеринко. Дывлюсь — не узнаю: лица на хлопце нет. Белый как полотно. И шепчет: «Хочу, мол, с вами наедине побалакать». Отвечаю, сейчас не время. На пост через пять минут становиться. Он свое, грит, мне надо именно сейчас перед уходом на пост свою просьбу выложить. Ну раз такое дело — давай выкладывай. И он мне тут как на духу во всем признался.

— В чем?

— Грит, боюсь стоять ночью на посту. Что угодно буду делать — камни ворочать, траншеи рыть, пары бензина глотать у самолетов, но только не ставьте на пост в ночную смену. Боюсь, грит, сердце так и останавливается, когда остаюсь наедине с кустами.

Петюренко рассказывал с педантичными подробностями, а комполка видел перед собой низенького, курчавенького матросика с детскими пугливыми глазами. Катеринко в эскадрилье так и звали матросиком. Что-то обидное, насмешливое сквозило в том слове.

— Я ему толкую, что за такие разговорчики свободно под суд сажают, — продолжал Петюренко, — а он мне свое и даже вроде бы сквозь слезу: «Прошу вас, и точка». Сегодня, мол, отстою, что будет. А на будущее, грит, поимейте в виду мою просьбу. Конечно, это я поимел в виду и сегодня же обнародовал трусость Катеринко на утреннем построении. А дальше что делать — не знаю. Сам всю ночь не спал. Семь раз звонил карначу, спрашивал, как там, ничего не случилось на посту. Он, правда, меня обозвал непотребными словами, но ответил, что причин волноваться не имеется. Вот вечером Катеринко вернется из караула — что прикажете делать: на губу оформлять или еще построже наказание будет…

Старшина нетерпеливо-ожидающе уставился на комполка. Но тот не спешил отвечать. Помял папиросу, спросил:

— Как вы думаете, Петюренко, не поспешили ли вы с оглаской того, что вам человек по секрету доверил?

— Но ведь он же трус! А бояться никто из нас не имеет права. Так я понимаю, товарищ подполковник, — старшина поднялся и выпятил богатырскую грудь.

— И вы уверены, что он трус? — Рудимов поднял на старшину тяжелый, испытующий взгляд.

— Яки могут быть разговоры, товарищ подполковник? Он же сам грит…

— Говорит-то говорит, — вздохнул комполка и встал из-за стола: — Ну, ладно. Придет Катеринко, пришлите ко мне. Только сделайте так, чтобы другие не знали, что я его вызывал. И вас прошу, пока не распространяйтесь ни перед строем, ни за строем. Можете идти… Да, чуть было не забыл. Как там с летными шарфами?

— Все сделано, товарищ подполковник. Начальник ПДС дал нам порванный парашют. Ну, мы его пустили на раскрой. Свободно на все три эскадрильи хватит. Шьет шарфы Зародова. Собственно, она уже их сшила. А сейчас какую-то грамоту на них вышивает. Канительное дело затеяла. Толкую ей — пусть так носят, не в надписях приятность. На своем стоит — без этого, грит, шарф не шарф.

— Это хорошо она придумала с инициалами, — к удивлению старшины, одобрил Рудимов и улыбнулся: — А вам, к примеру, не приятно было бы носить такой подарок с «И. Д. П.», Иван Денисович Петюренко.

— Ну, ежели бы такая приятность от моей собственной невесты — свободно надел бы и вспоминал при каждом случае…

— Что значит «собственная»?

— Ну, законная, значит. А тут полковая, — с лукавинкой в глазах подхватил Петюренко и тут же заговорщически повел смоляной бровью. — Скоро она, Лилька, товарищ подполковник, преподнесет нам еще один сюрприз… По-моему, это разврат, если не аморальное разложение…

— Обождите, обождите. О чем вы? — насторожился Рудимов и показал на стул.

Старшина сел, с необычайным сожалением прокряхтел:

— Эх, жаль мне ее, товарищ подполковник. Собственно, не ее, а бабский авторитет. Смеются над ней пилоты. Что-то у нее уже с Искоркиным… Странно даже: тут люди гибнут — и вдруг любовь. Не знаю, как кто, а я бы эту любовь свободно на гауптвахту…

— Любовь на гауптвахту? — раздумчиво повторил комполка. — Это вы всерьез?

— А какие тут шуточки? — в свою очередь удивился Петюренко. — Человек строевой, воюющий и вдруг влюблен. Да как же он может идти в воздух со своими сердечными вздохами и всякими грешными мыслями? Сшибут за милую душу.