Чтение онлайн

Комполка нахмурился:

— Как это плохо, что вы так о любви судите, считаете ее чем-то постыдным. А сами-то любите свою Фросю?

— А откуда вы ее знаете? — насторожился старшина, и подполковнику показалось, что даже смоляные усы старшины покраснели.

— Нет, не беспокойтесь, ваших записок и писем я не читал. Вы сами мне о своей Фросе рассказывали. Учетчица в тракторной бригаде, где-то под Уманью, что ли. Этакая рослая, в теле, коса тяжелая — назад голову тянет…

— Да, она бабенка дородная, — довольный осведомленностью командира, закивал Петюренко. — Что ж, люблю я Ефросинью Терентьевну. Но мы ведь на расстоянии. А они рядом. Тут до греха недалеко.

— Чепуха, Иван Денисович, — вдруг изменил тон обращения комполка. — Хорошая любовь, она как бальзам.

— Вам виднее, — повел плечами старшина и порывисто шагнул к порогу: — Разрешите быть свободным?

— Разрешаю.

Когда ушел старшина, Степан долго не мог успокоиться: «Неужели то, что говорил Петюренко о Лильке и Искоркине, правда? — Старался отогнать занозившую душу мысль, но она все не уходила. — Да что это я в самом деле? — начал упрекать себя и успокаивать. Мое какое дело, пусть и правда…» А мысль все жгла.

Переговорить с Катеринко сразу после доклада старшины Рудимов не смог. Вечером улетел на задание, сел с поврежденным мотором на соседнем аэродроме и там заночевал. Вернулся лишь к утру. И первой на стоянке увидел маленькую фигурку моториста.

Встретил командирский самолет Катеринко, как всегда, молча, поднес к надбровью замусоленную рукавицу, виновато заморгал ржавыми ресницами. «И чего он всегда такой виноватый?» — с досадой подумал Степан и хотел было прямо об этом спросить матроса. Но передумал. Приподнялся в кабине, позвал:

— Будь добр, помоги отстегнуть парашют.

Катеринко мигом поднялся на плоскость, щелкнул парашютными замками.

— Ну как она, жизнь? — комполка посмотрел матросу прямо в глаза, когда тот нагнулся к кабине. Катеринко удивленно хлопнул разлатыми ресницами, отвел взгляд в сторону и ничего не ответил.

— Чего же молчите? Эх, Катеринко, Катеринко! Действительно вы как девица красная. Не по-мужски все это выглядит. Скромность, конечно, украшает, но…

Рудимов не договорил. Неожиданно матрос его перебил:

— Говорите прямо, товарищ подполковник, что со мной будете делать? Вам же старшина докладывал…

— Да, сообщили мне неприятную новость…

— Спишите меня куда-нибудь, товарищ командир. Прошу вас… Не могу я больше тут. Все смеются. Трусом считают. — Лицо моториста сморщилось, как от боли.

— А вы как на себя смотрите? — смерил Степан матроса тем затяжным, сквозным взглядом, от которого немыслимо увернуться.

Катеринко вобрал шею, зябко повел плечами:

— А что могу сказать о себе? Может, я такой зародился…

Комполка вылез из кабины и, став рядом с парнем на плоскости, задрал голову:

— Вон погляди, скворец и тот во всю свою силенку защищается от ястреба.

К удивлению старшины, Рудимов не наказал моториста. И этим потряс петюренковские убеждения. Но совсем непостижимым для старшины оказался новый шаг комполка.

Готовилась Новороссийская операция. Правда, о ней в полку пока не знал никто, кроме Рудимова, комиссара Гая и начальника парашютнодесантной службы Горлова. Горлов, тучный здоровяк, заложив пудовые кулаки за спину, ходил как по палубе, слегка раскачиваясь, и расспрашивал командиров эскадрильи, есть ли у них смелые матросы. Те недоуменно пожимали плечами или отделывались шуткой:

— У нас все смелые и решительные, когда идут в столовую.

Другие ударялись в расспросы. Горлов дипломатично уклонялся от ответов:

— Да просто так, на всякий случай.

Но большинство догадывались о предстоящем десанте, хотя и не знали, куда именно он готовится. Понимали и другое: дело задумано серьезное, потому уже на второй день выложили все точнейшие данные о своих подчиненных.

Потом Горлов с матросами беседовал. Его интересовало все — как учился в школе и где работал до призыва, давно ли в комсомоле или в партии, сидел ли на гауптвахте, как стреляет, прыгает с парашютом, не хлипок ли здоровьем, большая ли семья и многое другое.

Кандидатов в десантники оказалось много. Но отобрал Горлов меньше половины и список представил командиру полка. Рудимов и комиссар Гай долго сидели над списком, обсуждали каждую кандидатуру.

По их мнению, Горлов в основном не ошибся в выборе людей. Вот только два человека вызвали сомнение: Катеринко и сорвиголова Галыбердин, успевший за короткую службу отсидеть на гауптвахте в общей сложности тридцать восемь суток. И все «за недисциплинированность», как значилось в карточке.

Против фамилии Галыбердина поставили жирный вопросительный знак. Пригласили Горлова.

Тот стал отстаивать кандидатуру Галыбердина. Воткнув большущий, похожий на сардельку палец в вопросительный знак, пробасил:

— По-моему, те, кто воспитывали этого парня, так и не выяснили, чего в нем больше — хорошего или плохого. Да и сам он себя еще не открыл.

— Он не открыл, но мы должны были уже открыть, — заметил Серафим Никодимович.

— Я, по-моему, немного открыл.

— Ну и чего в нем больше? — спросил Рудимов.

— Хорошего. Но оно еще под слоем плохого. Последнее сметем, и все будет в порядке. — Горлов решительно повел широченной упрямой бровью. — В общем, мы с ним обо всем договорились. Беру его. Если, конечно, разрешите…

Серафим Никодимович зачеркнул вопросительный знак и воткнул карандаш в фамилию Катеринко:

— Ну, а насчет этого не ошибаетесь?

Начальник ПДС чистосердечно признался:

— Об этом парне очень сложные суждения. Дисциплинирован, но робок. Говорят, на посту стоять боится. Да и рост ребячий. Ну как с таким пойдешь в атаку?

— Но ведь он опытный парашютист, — неожиданно и для Горлова, и для комиссара заступился Рудимов. — Прыгает смело. Да и кое в чем другом не уступит.

— Но ведь это же факт, что ночью один боится на улицу выйти, — опять воткнул Горлов свой пальчище в вопросительный знак.

— Да, это факт, — согласился комполка, хотел что-то добавить, но так и не нашел слов.

Гай воспользовался паузой:

— Я думаю, Степан Осипович, рисковать не будем.

Катеринко вычеркнули из списка.

В дождливый полдень горловцы прощались с полком. Рудимов подошел к каждому матросу, сержанту, пожал руку и неожиданно для самого себя сказал по-яровиковски:

— Ну, с богом! — Поправился: — Всего хорошего, товарищи!

Рудимовым овладело смешанное чувство печали и гордости: из полка уходили лучшие люди. Вот стоят они как на подбор. Здоровые, сильные, готовые на все.