Чтение онлайн

Хильму и Кусту пригласили на свадьбу в тот же самый дом, где Куста был на свадьбе и тогда, когда Хильму уволили из Салмелуса. В том доме, за три волости от Салмелуса, им предстояло переночевать, но они провели там даже две ночи. И за те три дня и две ночи, проведенные ими вне Салмелуса, они удивительным образом оба помолодели. Им вряд ли доводилось до этого вот так, в чужом месте, провести хотя бы одну ночь, кроме разве что той, в пекарне Плихтари, в первую их весну… Свадьба на сей раз была роскошной и длилась три дня. В перерывах между едой танцевали, пили брагу. Танцевал и Куста Салмелус, в первый вечер он смог уговорить Хильму только на попурри, но на другой день Хильма уже выходила танцевать и польку и мазурку. То была необыкновенно веселая свадьба. В большом доме было столько комнат, что семьям, приехавшим издалека, хватило по комнате, молодежь спала на полу в большом зале на общей подстилке. Шум и хихиканье продолжались там до утренней зари, но это не тревожило спавшие в комнатах пары, некоторые из них, возбужденные праздничной суетой, засыпали лишь спустя много времени и крепко обнявшись…

Хильме и Кусте хватило праздничного настроения еще и дома, в Салмелусе. Особенно сильно помолодела Хильма, она шептала об этом мужу на ухо еще и в первую ночь дома в привычной постели.

— Ну совсем так, как тогда, помнишь… посмотрим, получится ли и вообще также, как тогда.

Солнце иногда, перед тем как зайти, словно бы оглядывается и бросает назад мощные яркие лучи, золотящие кроны леса — вот такой же необычной вспышкой стала для Кусты и Хильмы эта поездка на свадьбу. Будни Салмелуса, хозяйственные трудности вскоре погасили короткую вспышку вернувшейся было любви супругов, но случилось и нечто, чего они остановить не могли. То было слияние двух живых человеческих клеток, которые, соединившись, росли и росли и по прошествии положенного времени обретали определенную форму, все больше походя на человека. Правда, всего этого видеть было нельзя, ибо происходило все внутри материнского тела, с которым плод был надежно соединен пуповиной.

Затем наступило время и этих родов Хильмы, четвертых и последних. Плод, который уже не один месяц вовсю шевелился в утробе матери, начал в один непредсказуемый миг иное движение. Он устремился головой вперед в предназначенный путь, за ней устремились и плечи, и все туловище с его членами, — когда он полностью появился на свет, пуповина оборвалась и девочка начала самостоятельную жизнь, о которой в тот момент никто не мог сказать с полной уверенностью ничего иного, кроме того, что говорится обо всех других жизнях: мол, однажды она окончится смертью.

В тот миг, конечно, никто о смерти не думал. Роды прошли легко, и когда Куста приблизился к кровати Хильмы, жена выглядела спокойной и счастливой, хотя и чувствовала сильную усталость. И странная атмосфера царила в комнате, словно это были первые удачно завершившиеся роды. Солнечные лучи второй половины весеннего дня усиливали обманчивую картину счастья в старой комнате, куда бабушка Тонтилла принесла кофе, приготовленный специально по такому случаю. Это был крепкий натуральный кофе, призванный восстановить силы измученной роженицы. Дитя, уже омытое, спокойно спало, когда Куста склонился над пахнущей чистотой плетеной корзиной, чтобы посмотреть на него. Улыбка отца была светлее, чем когда-либо. Даже бледные старшие дети казались ему сегодня ближе, чем всегда.

Через несколько часов дитя проснулось. Тогда его положили к груди матери, и оно сразу усердно принялось сосать. Оно жило. Отец смотрел на это, позабыв о своих заботах.

Забот у него хватало. Ему пришлось уже несколько раз ходить к Роймале и просить дополнительно взаймы, чтобы уплатить проценты. И Роймала не отказывал. Внимательно присматривавшиеся соседи стали догадываться, в какую сторону развиваются отношения Салмелуса и Роймалы.

— Кусте бы лучше продать все имение и купить другое — поменьше, коль уж кишка тонка: и ведь Роймала все равно наверняка приберет его хозяйство к рукам, как только Куста обеднеет.

Так говорили некоторые серьезные хозяева между собой, а иногда за стаканом пунша и самому Кусте.

Большое имение Салмелус действительно хирело, поскольку его хозяйка делалась все слабее. Это лишало бодрости и Кусту; не будь у него самой младшей, любимой дочери, Куста, вероятно, и впрямь проделал бы трюк с куплей-продажей. Но девочка, названная при крещении Сесилией, но называемая обычно всеми запросто Сильей, росла и развивалась и понятия не имела о тяготах мира сего. У нее были большие теплые глаза и красивые ресницы. Глаза были поначалу почти черными, но постепенно сделались карими. В чертах лица был легкий намек на отца, и некоторые старые люди говорили, что дитя очень напоминает мать Кусты в ее молодые годы. Странным образом те двое старших детей оказались заслоненными младшенькой, с которой все говорили и обращались, как некогда с Кустой, единственным ребенком тогдашней почтенной пары владельцев Салмелуса, оберегавших сына как зеницу ока.

И жизнь тех двоих, старших — сына Тааве и дочери Лауры, — уже не имела большого значения ни для кого. Они ходили повсюду, держась за руки, тихие и боязливые, словно считали самой надежной опорой друг друга. Ходили до тех пор, пока не настало время уйти насовсем, когда они болели, лежа рядом, в одной постели, и тихо отошли — один, а через два дня другой. Повальная эпидемия выкосила тогда за несколько недель в семьях волости множество детей, так что об этом вспоминают иной раз еще и теперь, несколько десятков лет спустя.

Малышка Силья не заболела, хотя и общалась свободно с больными братом и сестрой. Кое-кто из работников усадьбы, да и посторонние говорили, мол, посмотрим, как будет с этой младшенькой. Папаша Куста был молчалив, но на лице его снова появилась тихая улыбка. Когда жизненные трудности, все усиливаясь, достигли в конце концов исключительной степени, в глубине сознания этого зрелого мужчины мелькнуло подозрение, что во всем происходящем предназначена ему некая особая роль. Ему почти привиделось, что предыдущие поколения кивнули ему, когда он обдумывал эту мысль, и своим кивком хотели дать понять, что следовало бы сберечь и упрочить дом, земли и другое имущество. Но поскольку тут пошло уж так, как пошло, тебе нужно помнить, что мужчине следует беречь и укреплять еще нечто более важное. И словно в подтверждение, тот невидимый кивок казался обращенным в сторону оставшейся в живых девчушки, которая тогда уже семенила рядом с отцом, держась за его руку.

А в хозяйстве накапливались трудности.

В прошлом году пропала большая часть сена, во-первых, его сложили недосушив, и в сарае оно стало гореть, так что опять пришлось вытаскивать его наружу и сушить. Но едва оно просохло и как раз готовились снова заложить его в сарай, внезапно хлынул дождь и размочил его до такого состояния, какого оно не знало, даже будучи травой. Хозяина не было дома, — вот оно так и вышло… не должно хозяину иметь слишком много дел вне дома. Когда часть этого сена наконец просушили, оно уже никуда не годилось. Говорили, мол, хорошая овсяная солома и та лучше, и так оно и было. Поэтому и пришлось потом больше обычного кормить скотину соломой, отчего весной, в самую голодную пору, как раз тогда, когда и дети заболели, состояние салмелусского скота стало вызывать тревогу; у коров замечали размягчение костей, лошади отощали. Куста пытался сберечь зерно, но девушка-скотница сказала, что уйдет, раз коров нечем кормить. Однако ведь коровы одним зерном сыты не бывают, им нужно хоть сколько-нибудь сена.

Итак, трудности обступили со всех сторон. Куста ходил как в полусне. Хильма все чаще старалась прилечь, и по ее лицу, а вскоре и по всему виду стало заметно, что это не беспричинно. Даже посторонний, но с жизненным опытом прохожий мог бы наверняка сказать, что хозяйке Салмелуса кукушка уже много не накукует. И Куста догадывался, что им с Хильмой больше не ездить на свадьбы вроде той, за три волости отсюда.

Как-то Куста пошел к тому старому хуторянину, который был хорошим другом его отца и однажды как-то предостерегал его.

— Дайте тогда вы мне взаймы, коль советуете, чтобы я не имел дел с Роймалой, — сказал ему Куста как доброму знакомому.

Но хуторянин объяснил, что, как ни жаль, это уже не удастся, хотя ему и хотелось бы помочь единственному сыну Вихтори Салмелуса.

— Видишь ли, я уже человек старый, и, согласно законам бытия, дни мои сочтены. Я ни на пядь не могу сойти с пути, какого держался в лучшие дни свои и какого держался отец твой тоже, иначе пришлось бы мне вскоре ходить по таким же делам, по каким ты теперь ходишь. Я не богат, но живу неплохо, и даже в трудные времена Господь мне помогал, если я помогал сам себе. Ты же настолько запутался в силках Роймалы, что мне уже только поэтому невозможно вмешиваться в твои дела. Ты, сынок-золотце, в жизни своей совершал разные поступки, и не мое дело тебя исповедовать, да и не слыхал я о тебе ничего такого, что не подобало бы мужчине, наоборот, видел в том, как ты живешь, многое такое, что напоминает твоего отца-покойника. Но… — И тут тот старый хуторянин покачал седой головой. — …Скажу я, твой отец был молодцом и человеком дела, ты же в лучшем случае — посредственность. В тебе всегда было немного чего-то господского, это тебе передалось с материнской стороны, уж я-то знаю, и я совершенно уверен, что если в земных делах ты и потерпишь неудачу, то в вечной жизни у тебя все устроится.