Чтение онлайн

Я не стал отказываться от своего решения сделать так, чтобы Рим не превратился в поле боя. Это обусловило наш отход с линии обороны, проходившей вдоль Тибра до моря, а также с той, которая. шла вдоль Аньена до Тиволи. Эти две прекрасные оборонительные позиции были просто отданы противнику, как только он вошел в Рим, выбрав его в качестве отправной точки для дальнейших операций. Если до этого мы рассчитывали удержать войска альянса на рубеже упомянутых рек в течение нескольких дней, теперь нам оставалось надеяться лишь на то, что нам удастся хотя бы ненадолго задержать их неподалеку от столицы – севернее или на каком-либо другом направлении от нее.

Какими бы трудными и напряженными ни были для противника бои последних месяцев, взятие Рима стало для него очевидной победой. Я пытался убедить себя в том, что после многих недель кровопролитных сражений вражеские войска, оказавшись в итальянской столице, поддадутся деморализующему воздействию города и расслабятся – ведь только наличие в них жесткой и безжалостной дисциплины могло заставить их немедленно продолжить наступательные действия. Однако я сам не верил собственным доводам такого рода и не стал строить на них мои дальнейшие планы. К счастью, войска альянса, противостоявшие 10-й армии к востоку от Тибра, проявляли исключительную осторожность. Местность была не столь неподходящей для сдерживающих действий, как мне показалось при первом взгляде на карту. Прежде всего дороги севернее Рима в непосредственной близости от столицы и участки местности, лежащие между ними, например к югу от Витербо и около Сиви-та-Кастельяна, можно было легко блокировать, а это должно было-существенно задержать продвижение моторизованных сил противника. От этого зависело все остальное. Нам нужно было создать вязкую оборону, чтобы выиграть время для перегруппировки и пополнения боевых частей; кроме того, нам нужно было время, чтобы отвести измотанные части в тыл и перебросить в район боевых действий свежие резервы. В тот момент не было нужды заниматься разработкой стратегических замыслов. Опасные маневры противника было легко обнаружить, а из них неизбежно проистекали наши контрмеры. Американская 5-я армия опередила британскую 8-ю, хотя и понесла меньшие потери. Перед ней теперь лежала местность, удобная для действий моторизованных сил и танков; если бы ее командование решило продолжить наступление широким фронтом, в его распоряжении были ведущие на север дороги. С другой стороны, на участке, где наступала 8-я армия, продвижение англичан сдерживалось характером местности.

Поведение противника во многом совпадало с моими предположениями на этот счет. Если бы 4 июня он немедленно развернул наступление на обширном участке фронта и направил свои танковые дивизии вперед по шоссейным дорогам, наша группа армий к западу от Тибра оказалась бы в почти безнадежном положении, и мне пришлось бы спешно перебрасывать моторизованные дивизии 10-й армии через Тибр, чтобы создать новую линию обороны к югу или к северу от озера Тразимена. Но вечер 4 июня и следующий день показали, что начинать эту судьбоносную операцию не было необходимости; я решил оставить свой штаб в Монте-Соратте, севернее Рима, хотя тыловые службы приказал рассредоточить. На мой взгляд, то, что я оставался на линии фронта, придавало нашим войскам уверенности – 6 и 7 июня я все еще напрямую контактировал с частями, занимавшими оборону в районе Витербо.

Перед 14-й армией стояла сложнейшая задача, но при использовании всех имевшихся возможностей ее можно было решить, хотя в штабе армии по этому поводу присутствовали пессимистические настроения. Формально для подобного пессимизма были основания – 14-й армии, силы которой едва дотягивали до двух дивизий, противостояли три танковые и девять пехотных дивизий американской 5-й армии. Командующий 14-й армией был слишком зациклен на этом соотношении и не учитывал того, что американцам предстояло развертываться в атакующие порядки из узкого прохода, в результате чего лишь небольшая часть их сил могла одновременно пред – принять наступательные действия. Вместо того чтобы беспокоиться по поводу численного превосходства противника, следовало предпринять все возможное для того, чтобы задержать его продвижение через упомянутый проход. Это можно было сделать в районе, непосредственно примыкающем к Риму с севера, а также в других зонах, расположенных еще Дальше к северу. То, что проход в районе Сивита-Кастельяна оставили без защиты, было грубой тактической ошибкой. Овладев им, противник получил возможность развернуть свои мобильные силы и двинуться веером на север и северо-восток.

Командование 14-й армии, а в еще большей степени командование группы армий постоянно беспокоил вопрос о том, как быть с дивизиями, сконцентрированными в тыловых районах, – следует ли отправить их вперед, в район озера Брачиано, а затем в район озера Больсена, или же оставить в тылу (после высадки противника в Нормандии появилась возможность избавиться от них с наименьшим риском). Преимущества второго решения были очевидными; степень обученно-сти некоторых дивизий делала второй вариант просто необходимым. Однако, если бы остаткам 14-й армии не удалось сдержать наступление противника, это привело бы к прорыву нашей обороны, уничтожению дивизионной группы и спешной переброске в район боевых действий свежих, не понесших потерь дивизий, которые, даже будучи развернутыми в районе озера Боль-сена, вряд ли смогли бы достичь нужного уровня боевой подготовки. В этом случае все могло закончиться катастрофой.

Наша общая стратегическая идея с 7 июня оставалась без изменений: она состояла в том, чтобы обе наши армии, отходя, но при этом не уступая противнику ни пяди территории без боя, собирали резервы, прибывающие из тыловых районов и с фланга, закрывали бреши в обороне и прочно удерживали позиции на внутреннем стыке боевых порядков. Главная задача состояла не в том, чтобы отдать противнику как можно меньше территории, а в том, чтобы преодолеть нашу временную слабость, вывести с передовой наши измотанные дивизии, дать им возможность отдохнуть и снабдить их новым снаряжением. Командование противника помогло нам реализовать наш оперативный план. Равномерное распределение сил альянса по фронту, которое 6 июня стало уже очевидным, ослабило угрозу концентрации его войск на стыке боевых порядков наших двух армий. Удивительно медленное продвижение противника вперед и ставшие следствием этого колебания французского Экспедиционного корпуса также облегчили ситуацию. Впрочем, это отнюдь не давало оснований предполагать, что командование войск альянса, полностью отдавая себе отчет в том, какова общая обстановка, намерено играть в поддавки; по нашим сведениям, сил и средств у Александера было более чем достаточно. Разумеется, воздушная разведка не могла полностью ликвидировать кое-какие неясности, но в целом утверждение о том, что в боевых порядках противника якобы образовался «вакуум», не соответствовало действительности. На самом деле дороги и населенные пункты в районе боевых действий были буквально забиты вражескими войсками. Обозы и дивизии второго эшелона, двигавшиеся по направлению к линии фронта и по рокадным коммуникациям, то и дело встречались с войсками, перемещавшимися с передовой в тыл.

Бои 4 июня и в еще большей степени те, которые произошли в последующие дни, продемонстрировали, что боевой дух даже наиболее сильно потрепанных частей и подразделений 14-й армии не сломлен. Чтобы избежать неприятных сюрпризов, противник был вынужден продвигаться вперед с большой осторожностью, причем то, что степень этой осторожности оказалась гораздо большей, чем мы ожидали, стало для нас большой удачей.

Войска альянса явно упустили свой шанс. Их авиация не получила приказа уничтожить ничем не прикрытые цели на поле боя и особенно в наших тыловых районах, а действия партизан не были подкреплены высадкой воздушного десанта за линией фронта. Фактически противник вообще не предпринял никаких попыток высадки тактического десанта в нашем тылу.

Как только наши войска вышли на линию озера Боль-сена, я отдал приказ возобновить оборонительные действия в районе озера Тразимена. Предпринимая этот шаг, я, естественно, понимал, что было бы ошибкой пытаться форсировать ситуацию в этой зоне, однако нам нужно было выиграть время для того, чтобы завершить формирование оборонительных порядков на Апеннинском фронте.

Хотя я неоднократно получал инструкции Верховного командования вермахта не отдавать противнику слишком много территории, мне приходилось действовать главным образом так, как я считал нужным, руководствуясь моим собственным, более точным знанием обстановки. Далеко не всегда прислушиваясь к подсказкам вышестоящего командования, я обычно оценивал наши шансы путем изучения ситуации на месте и отдавал приказы в соответствии со своими оценками. В некоторых случаях я приказывал войскам отступить, обсудив вопрос в моем боевом штабе с его начальником и руководителем оперативного отдела, а иногда еще и побеседовав по телефону с командующим армией, о которой шла речь. Я не помню ни одного случая, когда бы меня вызывали на ковер за «самовольные» действия, если не считать вывод войск с Сицилии. Когда в конце июня и начале июля Гитлер стал категорически требовать прекратить отступление и снова приступить к оборонительным действиям, я вылетел в его ставку, чтобы согласовать мои взгляды со взглядами Верховного командования. На этот раз меня сопровождал мой начальник оперативного отдела штаба полковник Билиц. Я около часа объяснял руководству, как развивается ситуация, и в конце своего выступления настоятельно потребовал, чтобы мне по-прежнему была предоставлена свобода действий в Италии. В своем ответном выступлении, которое было столь же длинным, Гитлер попытался заставить меня согласиться со стратегическими принципами, являвшимися верными для действий против России. Начиная терять терпение, я ответил фюреру коротко и весьма горячо. Ниже я привожу свое заявление – если не слово в слово, то по крайней мере передавая его суть: «Главное не в том, сражаются мои армии или бегут. Я могу заверить вас, что они будут сражаться и умрут, если я им прикажу. Мы говорим совершенно о другом, речь идет о гораздо более важном вопросе: можете ли вы после Сталинграда и Туниса позволить себе потерять еще две армии? Прошу вас, подумайте об этом – тем более что, если я изменю свои планы и соглашусь с вашей точкой зрения, рано или поздно перед противником откроется дорога на Германию. С другой стороны, я гарантирую – при условии, что у меня не будут связаны руки, – что смогу существенно задержать наступление альянса, остановить его по крайней мере в Апеннинах и таким образом создать условия для ведения боевых действий в 1945 году, планы которых могут быть вписаны в вашу общую стратегическую схему».

Гитлер не сказал больше ничего – он лишь пробормотал себе под нос несколько слов, которые, если верить Билицу, не были для меня нелестными. Так или иначе, мне удалось отстоять свою точку зрения.

После этой встречи я продолжал действовать так же, как и раньше, то есть по собственной инициативе, не дожидаясь инструкций Верховного командования вермахта. Я мог бы привести на этот счет много примеров, но приведу лишь один: когда 1-й парашютно-десантный корпус сражался севернее Флоренции, Гитлер прислал в его штаб радиограмму, в которой резко критиковал две дивизии, пытавшиеся отступить. Я в это время объезжал фронт. Мне стало известно, что, получив упомянутое сообщение, Шлемм уже готов был бросить в бой все свои резервы. Я прервал свою поездку, отправился прямо в штаб Шлемма, запретил ему жертвовать его последними резервами и приказал действовать так же, как раньше, поскольку в сложившейся ситуации это было куда более уместно. Об этом было доложено в ставку, но там и не подумали усомниться в правильности моих действий. Начальство к тому времени знало, что я делаю все, что в моих силах, чтобы выправить положение.

Я с особым напряжением следил за боями с танками противника к западу от озера Тразимена. Наши дивизии в том районе держались дольше, чем я имел право ожидать. Весь левый фланг 10-й армии не требовал к себе внимания. Однако действия 14-й армии даже после того, как генерал Лемельсен сменил фон Макензена на посту командующего, требовали особого контроля. Теперь уже нельзя было сказать, что 10-я армия располагает лучшими дивизиями или что благоприятная местность облегчает ее действия; группировки противника, противостоящие обеим армиям, были одинаково сильны. Но я замечал, что мои директивы выполняются 10-й армией более энергично и с меньшими колебаниями. Интересно, что, когда дивизии люфтваффе оказались практически не у дел, у Геринга не хватило храбрости использовать военнослужащих наземных авиационных служб в качестве пополнения для сухопутных частей. Удивительно, как Гитлер примирился с таким непррфессионализ-мом – ведь он-то знал, как следовало поступить в этой ситуации.

Используя гибкую тактику, мы сумели создать линию фронта, которая постепенно приобретала все большую жесткость. Передо мной стояла задача организовать длительное сопротивление на узких и наиболее удачно расположенных участках фронта, в то время как с растянутых и менее благоприятных участков войска следовало отводить, но не слишком быстро, чтобы не сорвать весь план, смысл которого состоял в задержке продвижения противника. Мои усилия, направленные на то, чтобы отвести войска к Апеннинам, не давая противнику возможности сделать рывок вперед, не всегда совпадали с желаними и стремлениями моих генералов.