Люфтваффельники
Шрифт:
— Что, получили?! Не хрен разбрасывать посылки, где не положено! И так будет с каждым, кто осмелится не выполнить мое распоряжение. Все посторонние предметы буду выпинывать или выбрасывать в окно! Все без исключения! Кто не доволен, пусть пишет жалобу в ООН Пересу де Куэлеру. А теперь быстро навести идеальный порядок в помещении! Развели срач! На весь онанизм и розовые сопли, 10-ть минут времени! Время пошло!
И капитан удалился в свой кабинет, громко хлопнув дверью. Мде… приехали — отметили 18-летие Петровича, ничего не скажешь. Спасибо, тебе сучонок Вова, за поздравление, вовек не забудем…
У Петровича на глазах выступили непроизвольные слезы. Он молча сходил в туалет, взял веник, совок и начал заметать остатки печенья в сломанный ящик. Мы все как один, начали помогать ему наводить порядок. На душе было очень хреново. Скотина ротный «ни за что» взял и обидел не только нашего парня, но и его маму, которая старательно пекла эти печенья, вкладывала в них свою душу, надеясь сделать приятное своему сыну и его друзьям. А теперь это печенье, которое проделало долгий путь, в виде мелких крошек было хамски разбросано по всему полу.
Петрович, закусив губы почти до крови, старательно подметал пол. Было отчетливо видно, как нереально крупные слезы, стекая по его детскому лицу, капают прямо на пол. Киевлянин Лелик подошел к Петровичу и своей огромной ладонью крепко сжал ему плечо.
— Петрович! Не надо. Сходи, умойся. А маме напиши, что все было очень вкусно. Ребятам понравилось, все курсанты в ультимативной форме требовали добавки. Парни, нам ведь понравилось печенье Артура?!
Толпа ребят, ползающих под кроватями и собирающих бесчисленные обломки печенья вперемешку с разлетевшимися конфеты, дружно загалдела.
— Ясен пень! Такого вкусного печенья отродясь не кушали! И варенье, несомненно, божественно замечательное. Вон какой обалденный запах в роте стоит. Маме отпиши спасибо от нас всех. Пусть ей будет приятно.
Очевидно, у Петровича от избытка неприятных эмоций перехватило горло и, он ничего не смог сказать в ответ, а только бессильно опустился на табуретку и его плечи сотрясли беззвучные рыдания — у парня сдали нервы. А чего вы хотели?! Никому не доставит удовольствие тот факт, что об тебя прилюдно вытирают ноги, да еще затронув самое святое — труд твоей мамы.
Витя Копыто молча подошел к жалкому Петровичу, осторожно, но весьма настойчиво вытянул веник из рук Артура и, тихо но, очень качественно матерясь на ротного, начал аккуратно подметать пол дальше.
Мда, Нахрен нарвался, это однозначно, к маме не ходить. Он переступил черту и теперь пусть не обижается. Месть будет обязательно, это даже не обсуждается. Готовься и жди, говнюк. Это будет не завтра и не послезавтра. Не даром говорят в Италии, что «месть — это такое блюдо, которое подают холодным», вот и подождем, пока Володя остынет, подзабудет, а потом и рассчитаемся. А сейчас, оставим его наедине со своей собственной совестью!
Могу поспорить, что капитан сейчас сидит у себя в канцелярии и ему очень стыдно за свой гадкий поступок, но «жизнь — не кинопленка, назад не отмотаешь». Если бы ротный нашел в себе душевные силы, вышел бы из кабинета, построил роту и прилюдно извинился, вопросов нет — с кем не бывает?! Ну, сглупил, простите меня парни, виноват, исправлюсь. Но нет, не вышел, не извинился. Мужества не хватило?! Ладно, тогда держись дорогой и любимый Володенька, процесс пошел!
Прошло пару месяцев, все это время капитан старался не обращаться напрямую к курсанту Юманову и не смотреть ему в глаза. Было отчетливо видно, что Нахрена что-то тяготить, но он мастерски душил робкий голос своей совести очередными всплесками немотивированной ярости и бесконечных придирок. А мы тем временем готовились…
На училищной свалке был найден старый посылочный ящик. Все адреса на нем мы аккуратно затерли, чтобы не было никаких концов и зацепок. Затем заполнили ящик до краев песком и в одно солнечное воскресенье, когда ответственным офицером в роте остался Володя Нахрен, этот посылочный ящик был нагло выставлен в спальное помещение роты. Для увеличения поражающей силы «заряженной бомбы», в песок еще заботливо вылили пару литров воды, а на обратной стороне верхней крышки крупными буквами написали два адреса ярко-красным карандашом.
Итак, солнечное воскресенье, Володя Нахрен естественно в дурном расположении духа, так как такой замечательный день с прекрасной погодой бездарно пропадает в «вонючей» казарме наедине с уже давно обрыдлым личным составом, глаза бы которого не видели.
Личный состав роты сидит у телевизора и с сопливым восторгом смотрит передачу «В гостях у сказки». Да-да, именно эту, так как из-за постоянного информационного голода, курсанты были готовы с поросячьим упоением тупо смотреть даже в черный экран абсолютно выключенного телевизора. Время близится к обеду. Из канцелярии роты выползает Нахрен в стандартном настроении — «не в духах», презрительно долго смотрит на сидящую у телеприемника толпу курсантов и, брезгливо скривив губы, выдает следующее.
— Рота приготовится к построению на обед! 5-ть минут времени, время пош…
И тут Володя замечает посылочный ящик, который дерзко выглядывает из-за угла колонны спального помещения. Нахрен осекается на полуслове, заводится с пол-оборота и заметно багровеет. Отчетливо видно, что ему «этого» очень не хочется делать, но он — командир, начальник, цербер наконец, объявил — значит должен упереться как баран и держать свое слово до конца, спасая остатки своего авторитета, который болтается только на статье Общевоинских Уставов о единоначалии в Красной армии и не более того. Нахрен взлохматил волосы на голове и зарычал.
— Я тут что — пустое место?! Я уже много раз предупреждал вас, господа тупорылые «юнкера-кадеты», чтобы в спальном помещении не было посторонних предметов. Но нет, мои слова для вас пустой звук — акустическое колебание воздуха, да?! Вы сами напросились! Что я обещал сделать, если увижу подобное безобразие?! Ась?! Кто хозяин посылки?! А? Нету хозяина?! Так расскажете ему, что мои требования одинаковы для всех и …
И Володя Нахрен, энергично разбежавшись, с правой ноги влупил по посылочному ящику, что было дури … «Хрясь!»
Честно говоря, ящик почти даже и не сдвинулся с места. А если и сдвинулся, то на 1–1,5 сантиметра, не более. Зато, ударная ножка нашего «фаната футбола» ротного офицера сразу подвернулась в голеностопе. Все курсанты отчетливо услышали противный хруст, который в одно мгновение был заглушен нечеловеческим и душераздирающим воем нашего отца-командира, который, тщательно скрывая набежавшие слезы и до крови закусив нижнюю губу, на одной ножке (здоровой естественно) запрыгал в свою канцелярию, где еще долго и жалобно поскуливал.