Чтение онлайн

— Мне тоже с вами? — выйдя из кабины, громко спросил Ребров, глядя вслед операм, взбирающимся по каменистому косогору.

— Жди подкрепление, покажешь им, куда идти! — оглянувшись на ходу, распорядился Гуров.

Они почти бежали вверх по крутому склону, изобилующему валунами, между которыми пробивались трава и кустарники. Неожиданно Лев Иванович увидел примятый стебель какого-то высокого мелколистного растения с желтыми цветками. Он присмотрелся, определил, что стебель был притоптан не более десяти минут назад, и махнул рукой Стасу, поднимающемуся параллельным курсом.

— Все в порядке! Он тут проходил! — сообщил Гуров. — Думаю, далеко уйти не успел.

— Слышь, Лева! Если он вооружен, то как бы нам не попасть под прицельный огонь. Знаю я эту гнилую братву — от нее чего хочешь можно ждать! — отдуваясь и фыркая, как тюлень, купающийся в проруби, откликнулся Крячко. — Где-нибудь затаится и в спину, сука, шмальнет.

— Да, это не исключено. — Гуров огляделся, вдруг вскинул пистолет и нажал на курок.

Грянул выстрел.

Стас взглянул в сторону товарища и недоуменно поинтересовался:

— Лева, ты чего?!

— Глянь вон на те камни, — Гуров указал на груду валунов, высившуюся метрах в ста впереди. — Там что-то мелькнуло. Давай обходить с двух сторон!

Сказал он это нарочито громко, даже прокричал. Тотчас же из-за этой груды в расщелину между огромными глыбищами камня кинулся какой-то человек. Он на ходу поспешно вскинул руку и нервно дважды подряд нажал на курок пистолета. Грохнули выстрелы. Пули с отрывистым цоканьем влепились в камни где-то за спинами оперов.

Теперь началась настоящая погоня со всеми ее непременными атрибутами. С беготней и жарким потом по спине. С перестрелкой и угрозой получить нежданную пулю, постоянно реющую где-то рядом. С азартом смертельного риска, разогревающим кровь до температуры вулканической лавы, и бесшабашной настырностью, достойной какого-нибудь завзятого сорвиголовы.

Опера с первых минут в самой полной мере осознали, что противник им достался незаурядный. Он был и вынослив, сообразителен, проворен и агрессивен, как крыса, попавшая в западню. Шпыряк умело использовал естественные укрытия и своевременно менял свою позицию, совершая короткие перебежки и долгие марш-броски через низины и ложбины.

Но и его преследователи были людьми подготовленными, знающими все нюансы и тонкости проведения подобных операций. Их неутомимость и сноровка, умение выявлять и использовать слабые стороны противника, готовность к разумному риску, хладнокровие и выдержка постепенно начали давать свои результаты.

С какого-то момента Шпыряк занервничал. Его отступление стало куда менее организованным и гораздо более хаотичным.

Опера сразу же почувствовали эту перемену. Их продвижение по его следам стало куда более решительным и жестким. Все чаще между каменистыми холмами и острыми пиками скальных уступов грохотали выстрелы. Шпыряк теперь стал допускать ошибки. Он все чаще спотыкался, издавал истеричные вопли, выпускал пулю за пулей в сторону преследователей.

Он кипел яростью и ненавистью к этим двум настырным ментам, которые, несмотря на свои полковничьи погоны, были не чета раскормленным чинушам с пузом как на девятом месяце беременности. Эти полковники с их по-молодому легким, пружинистым шагом, позволяющим перемещаться почти бесшумно, с их гибкостью и великолепной реакцией, не говоря уже об остром зрении и твердости руки, профессионально-точно удерживающей оружие, повергали беглеца в настоящую панику.

Шпыряк знал, что пристрелить его любой из этих двоих мог бы уже давно, но они хотели взять его живьем! Вот это-то и страшило преступника больше всего. Следствие, суд, бездна сомнений и надежд, необходимость отвечать на неприятные, колючие вопросы этих клятых москалей. Что может быть хуже? Ему припомнят все его дела — сутенерство, убийство малолетних невольниц и конвоиров, раскопают все то, чем он занимался в прошлом.

Даже прожив половину своей жизни в России, Степан не забывал, что он назван в честь батькиного кумира. А тот всегда дрался с москалями, ненавидел их. Вот и он пусть и по-своему, но тоже воевал против них, отправляя в рабство и на смерть этих глупых москальских девок.

Правда, среди его жертв было немало уроженок Украины, в том числе и его родных краев. Ну и что? Ему было на это наплевать. Только те люди, которые следовали заветам великого Степана Бандеры, были достойны права жить и вершить судьбы других. Все прочие, пусть даже трижды украинцы, — все равно москали. Они подлежали идейной перековке или истреблению!

А еще он должен кровью москалей смыть свой тщательно скрываемый позор. Ведь даже на смертном одре не забыть, как его когда-то опускали в тюрьме за то, что он летним вечером перебрал горилки и затащил к себе в клуню соседскую девчонку Маричку Чумаченко. Но к чему вспоминать о том, что было там, если в сознании раскаленной занозой засело то, что произошло потом?! Он вошел в тюремную камеру и сразу же увидел десятки глаз, нацеленных в его сторону.

К нему подошел здоровенный мужик в тельняшке и хриплым басом неприязненно спросил:

— Так это ты девочку испортил? Бедная Маричка! — с грубоватым сочувствием произнес он. — Ну да ладно. Снимай штаны, давай знакомиться!

Волна панического ужаса пробежала по спине Шпыряка. Он никак не предполагал, что здесь о нем уже знают все, даже имя его жертвы!

В этот момент Шпыряк вдруг вспомнил, как она, плача, бросила ему в лицо:

— Будь ты проклят! Чтоб ни роду тебе, ни племени!

Вот и начало сбываться ее проклятие. Сразу несколько пар крепких рук схватили его с разных сторон, куда-то понесли, на ходу стащили штаны и повалили на нары. Кто-то задрал его голову и кастетом из толстого плексигласа выбил верхние и нижние резцы. А потом!.. Святые праведники! Нет, лучше не вспоминать!.. Это был настоящий ад, который и в дальнейшем повторялся не единожды, до самого конца отсидки.

Тем вечером он пришел в себя, едва нашел в себе силы добраться до двери и постучать охране. Вскоре в камеру вошли двое надзирателей. Они взяли его за руки, даже не дали натянуть штаны, и оттащили в тюремный лазарет как какой-нибудь хлам на помойку. Когда через две недели Шпыряк вернулся в камеру, на его ягодицах тут же были вытатуированы саксофон и виолончель.

Выйдя из тюрьмы, он не пожалел денег, чтобы избавиться от этих позорных меток кошмарного тюремного бытия. Да и протезирование выбитых резцов обошлось очень недешево.

Отстреливаясь и убегая, Шпыряк вдруг осознал, что проклятие Марички сбылось полностью. Он так и не смог создать семью, свое продолжение, стал последним в роду. Что теперь сын скажет там своему батьке, уже давно умершему Адаму Шпыряку? Ради чего он жил? За что будет умирать? За идеи Степана Бандеры?

Но к чему брехать самому себе про идеи и свою личную войну с москалями? Это была его личная война не с ними, а с самим собой. Он сам себя убил в тот момент, когда, одержимый пьяной похотью, схватил Маричку за руку.