Чтение онлайн

Она отправилсяь в такой далекий путь только чтобы причинить мне боль, подумал Тони.

Тут он понял, что в матери больше всего его взволновало выражение лица, которое он заметил в тот момент, когда они подъехали к гостинице и она начала просыпаться. Это была нежная скрытная женская улыбка, даже скорее намек на улыбку. В памяти всплыл эпизод детства, когда мальчиком он сквозь просвет в шторах увидел мать в объятиях Джефа. Он запомнил ее лицо повернутое к окну, закрытые глаза, слегка приоткрытые губы и улыбку, которую он никогда еще ни у кого не видел - самодовольную, жадную, отвергающую все, кроме собственного удовольствия, шокирующую силой нескрываемого наслаждения и эгоизма. Эта улыбка преследовала его, она стала для него сигналом опасности всего женского пола. И когда бы он не оставался один на один с женщиной, он искал признаки этой улыбки, намек на нее, как азартный игрок, выискивающий крапленую карту или солдат в поисках мины. Это делало его замкнутым и холодным, превращало его из участника событий в наблюдателя и мешало ему всей душой отдаваться чувству. Женщины, которых он знал, чувствовали его напряженную наблюдательность. Ни одна из них так и поняла, что это такое и что скрывается за этим, но его его часто обвиняли в разгар самых разнообразных женских истерик в том, что он подозрителен, холоден и неспособен любить. Оглядваясь назад на свои отношения с женщинами, Тони думал об этом как об одном долгом ряде упреков, в котором время от времени только менялись авторы, а сами обвинения, серьезные, угрожающие и неоспоримые, оставались теми же.

Ни одна из женщин, с которыми он был когда-то близок, не становилась впоследствии его другом, и он уже привык к напряженным и мстительным лицам бывших любовниц, которых ему доводилось случайно встретить потом. Тони покинул Америку в 1947 году, потому что девушка, которую он любил, как он считал, безумно, отказалась выйти за него замуж.

– Я люблю тебя, - сказала девушка, - но боюсь. Ты не со мной все время. Даже когда ты целуешься, ты будто оцениваешь меня. Бывало я ловила твой взгляд и иногда от него у меня мурашки бегали по спине. Я не могу избавиться от чувства, что ты в любой момент можешь уйти. Я не могу удержать тебя, и я уверена в глубине души, что, проснувшись однажды утром, я не найду тебя рядом. Ты беглец, и не только от меня или от любой другой женщины. Я видела, как ты ведешь себя с другими мужчинами, я говорила с ними о тебе, и у всех то же впечатление. Нет среди них человека, который мог бы признать тебя своим другом...

Ее звали Эдит, у нее были длинные белые волосы, и она потом вышла замуж за человека, который жил в Детройте, родила двоих детей и потом еще два раза разводилась.

Беглец. Он тогда яростно отрицал обвинение Эдит, хотя все равно знал, что она права. Он сбежал от любви своей матери и от жалости отца, он избежал войны, женской любви и мужской дружбы. Он покинул профессию, которую почти уже получил, и страну, в которой родился. Его жена была уверена, что он собирается уйти от нее, и где-то она права. Имею мастерскую в другом конце города, без конца разъезжая и проводя ночи вне дома, он уже почти расстался с ней. Тони женился на ней вскоре, после того как была расторгнута помолвка с Эдит. Он женился на ней главным образом потому, что она была молода, жизнерадостна, невинна и настойчива, и ему тогда казалось, что женитьба не будет особенно обременять его. Но потом родился сын и вся жизнерадостность и невинность исчезли, осталась только настойчивость, и бывали долгие периоды, когда только привязанность к сыну поддерживала эту видимость неустойчивого брака.

И на каком же году своей жизни, задавал он себе вопрос, я решусь сбежать от собственного сына?

Поверх бутылки холодного вина, принесенной официанткой, Тони увидел Люси, выходившую их отеля, с идеально уложенной прической, с шарфом, свисающем с руки. Он заметил, что мужчины снова обратили на нее внимание, автоматически заинтересовавшись высокой, красивой, хорошо одетой женщиной, причесанной, свежей и притворно молодой в благотворном летнем солнечном свете, проникающем в ресторан. Она шла к столику в дальнем конце сада, за которым ее ждал молодой человек. С нимбом сладострастия и шлейфом неизбывного желания приближается моя мать, иронично подумал Тони.

Он встал и подвинул ей стул, налив обоим по стакану вина. Они чокнулись и сделали первый глоток.

– Ну, вот, теперь полегче, - сказала Люси с жажадой проглатывая вино, которое смывало вкус дорожной пыли с пересохшего горла. Она посмотрела на Тони и снова уловила выражение удивления на его лице, ироничную и отрицающую складку ггуб, которая так глубоко поразила ее еще в гостинной его дома в то утро. Она чувствовала себя скованно и не могла говорить естественно, и теперь уже ей казался наивным и безнадежным ее первоначальный план вести себя легко , по-матерински и вместе с тем ненавязчиво и ждать знака сосотрадания или привязанности, прежде чем делать первые шаги к сближению с сыноом.

Она быстро и смущенно ела, не говоря ни слова и даже не замечая, что лежит в тарелке. Нервничая, Люси выпила сама большую половину бутылки, не замечая, что Тони все время подливает ей вина с заботливой и насмешливой хитрецой развратника, совращающего ребенка.

Вино было холодным и сухим, Люси никак не могла утолить жажду и обрадовалась, когда Тони заказал еще бутылку. Вино было не крепким и казалось не производило на нее никакого впечаления, кроме того, что предметы вокруг начали выступать с приятной четкостью очертаний.

К тому времени, как вторая бутылка была почти наполовину выпита, Люси начало казаться, что она отдалилась от действительности и наблюдала за происходящим со стороны, хладнокровно созерцая мать и сына, похожих своей красотой и сидящих с холодной вежливостью за одним столиком в нормандском саду, наслаждаясь обществом друг друга скованно и молчаливо, направляющихся отдать дань погибшему через много лет, после того как отгремели последние взрувы войны. И только если немного сморгнуть, если отставить в сторону вино и присмотреться, в этой сцене можно было заметить некую неестественность. Напряженная улыбка на лице мужчины, которая на расстоянии можно было принять за выражение заботы и сыновнего внимания, при ближайшем рассмотрении больше походила на ухмылку, которая открывала пропасть, отрицала любовь и была лишь оскалом страдания из темноты бездны.

– Невыносимо, - сказала Люси, опуская на столик бокал и глядя на сына.

– Что именно?
– удивился ТОни.

– Скажи мне, что ты обо мне думаешь?
– спросила она.

– Ну, у меня даже не было времени сформулировать какое-то впечатление, - возразил он.

– Было время, - ее язык заплетался и не слушался после выпитого вина.
– По лицу твоему вижу, что у тебя сложилось большое, интересное мнение обо мне и мне хочется услышать его.

– Ну...
– Тони откунулся на спинку стула, решил посмеяться над матерью.
– Должен сказать, я восхищаюсь тобой весь день сегодня.

– Восхищаешься?
– разко спросила Люси.
– Почему?

– Ты осталась все такой же юной, красивой и живой, улыбался он ей. Очень разумно с твоей стороны.

– Разумно, - повторила она, зная, что он хотел задеть ее словом "разумно" и признавая, что удар достиг цели.

– Не могу только представить себе, как тебе это удалось, - легко произнес он.

– Твоя жена задала мне тот же вопрос.

– Я спрошу ее, что ты ответила, - пообещал он.

– Я ничего не сказала ей, - ответила Люси.
– Объяснишь ей все сам, я уверена, что у тебя есть теория на этот счет.

– Может быть, - сказал Тони. Они смотрели друг на друга через столик, враждебные, готовые нанести удар.

– Скажи МНЕ, - настаивала Люсию - Может, правильный ответ поможет мне в ближайшие двадцать лет.

– Ну, - начал Тони, размышляя. Она сама напросилась, она сама приехала сюда, начала снова копаться в этом, она хотела посетить могилу, так пусть знает.
– Ну, боюсь я рассуждал немного старомодно. Зло процветает, думал я. Юность задерживается в жестоких сердцах, в грехе и разврате. Оставайся неизменным, тогда вокруг тебя будут рушиться семьи, империи, а на твоей голове ни один волос не подернется сединой.

– Неизменным, - Люси сонно покачала головой.
– Так вот, как вы рассуждаете в наши дни.

– Ну, конечно в фигуральном смысле, - сказал Тони.

Некоторое время за столиком царило молчание, оба вслушивались в эхо удара, нанесенного Тони.

– Ты не знаешь себя, Тони. Ты видишь себя злым и неприятным человеком, и ты хочешь оправдать перед собой свое собственное мнение о себе. А я не верю, что ты такой. Я помню, каким ты был в детстве, и тот мальчик не мог исчезнуть бесследно, что бы ни случилось. Я знаю, что такое самообман, потому что последние десять лет своей жизни я только и занималась тем, что залечивала раны, нанесенные самой собой. Все не так. Все неправильно... Несчастные случаи и ошибки, - сказала она, растягивая слова, борясь с непослушным языком. Если бы несносная маленькая девчонка не попала бы на озеро тем летом, если бы ей не наскучил серый день и она не пошла бы прогуляться по лесу, если бы выглянуло солнце и она пошла бы купаться, или если бы ты пришел всего на пол часа позже, у нас бы все сегодня было бы иначе. Если бы ты не заболел и чуть не умер, твой отец никогда бы не нанял молодого человка, чтобы присматривать за тобой... Если бы он не пришел в гараж однажды утром и не выяснял бы, что я не оплатила счет, который я думала уже был оплачен, он бы не позвонил мне по телефону и не ругал бы меня, не вызвал бы во мне дух протеста и чувство унижения... Ничего бы не произошло. Ничего.
– Она покачала головой, удивляясь сложным и злым поворотам судьбы, которые переврнули всю ее жизнь.
– Но был ненастный день, и БЫЛА несносная девчонка, и БЫЛ молодой человек, и ты не пришел на полчаса позже. И то что могло остаться одиночной глупостью, тем что случается с миллионами женщин, что потом превращается в безобидную тайну, которую они смакуют в старости - все это вылилосьт в трагедию. Водораздел. Между моей жизнью и твоей, и между жизнью твоего отца.