Чтение онлайн

Своей блестящей творческой работой растениевода-оригинатора Бербанк заслужил право иронического отношения к тем «ученым по профессии», которые самонадеянно игнорировали «практику садовода».

Разве не звучит и сегодня совершенно злободневно предостерегающее замечание Бербанка в одной из его книг по поводу современных ему менделистов: «Прежде надо читать Дарвина, потом Менделя и современных «менделистов» и затем снова вернуться к Дарвину». Такое заявление через океан перекликалось с предостережениями К. А. Тимирязева, который так же, как и Бербанк, видел у «менделистов» узко формальный подход к проблеме и слишком высокую и универсальную оценку менделизма, совершенно неправильно противопоставляемого учению Дарвина. Всей своей огромной работой Бербанк, как никто, иллюстрировал применение дарвинизма на практике, в растениеводстве. О дарвинизме он говорил: «Моя приверженность в течение всей моей жизни к учению Чарлза Дарвина не была слепой верой в его авторитет; некоторые из его теорий я даже взял вследствие моего небольшого опыта сперва под сомнение. Но со временем у меня все больше было случаев практически проверить его теории в Саду и в поле, и чем старше я становился, тем крепче я убеждался, что он — действительный учитель, а все другие — только ученики, как и я сам».

Очень часто, воздавая должное Бербанку как непревзойденному художнику-селекционеру, считают, что пути и методы его замечательной работы, равнозначные крупным научным открытиям, найдены им «по интуиции». Нельзя отрицать, что Бербанк во многих случаях больше доверял своим глазам и рукам и не всегда мог ясно сформулировать то, что он верно схватывал и подмечал в жизни растений, но его интуиция не исключала, а предопределяла большую творческую работу мысли глубокого естествоиспытателя. И Бербанк был в праве сказать: «Если понимать под ученым человека, который вполне постиг одно из бесчисленных проявлений жизни, то меня свободно можно назвать ученым, но я предпочитал бы, чтобы меня называли естествоиспытателем, как я всегда сам себя именую. Настоящий естествоиспытатель должен быть ученым, но отсюда не следует, что ученый является естествоиспытателем или любителем природы»...

Бербанк очень глубоко и правильно понимал смысл биологических понятий «генотип» и «фенотип» и на несколько десятилетий опередил самые «передовые» по тому времени теории генетики и, главное, широко на практике применял свои открытия. Ему не раз приходилось выступать против господствовавших в его время взглядов и на опытах доказывать правильность своих расчетов и научных предположений. Остановимся в самых общих чертах на некоторых вопросах, еще и теперь не вполне решенных.

Как теоретически, так и практически имеет огромное значение вопрос о пределах пластичности, приспособляемости организма и его наследственной устойчивости. Несмотря на то, что «генотип» как сгусток структурно-закрепленных, наследственно-устойчивых признаков и свойств в виде набора хромосом с линейно расположенными генами поддается в наше время генетическому анализу, проблема взаимоотношений «фенотипа» — внешнего проявления наследственных задатков — с внутренним — с «генотипом» — еще не стала от успехов генетики более ясной, чем это было, когда исследователь судил о генотипе только по фенотипическим его проявлениям. Между фенотипом и генотипом «менделисты» установили параллелизм. Все, что внешне представляет собою организм, — только проявление имеющихся в генотипе задатков, причем одни из них выявляются, другие остаются скрытыми, подавленными. Комбинации и перестановки этих наследственных комплексов (как теперь называют — «геномов») и отдельных признаков (связывали с отдельным геном) и представляют собою все бесконечное разнообразие облика, внешнего вида организмов. Никакой эволюции, никаких изменений в действительности не существует, а только как в калейдоскопе переливаются в бесчисленных сочетаниях отдельные неизменные признаки. Так, примерно, Иогансен своими «чистыми линиями» объявлял фикцией и теорию естественного отбора и заодно и процесс эволюции организмов. Такова была логика крайних «менделистов».

Открытие мутаций, внезапно возникающих наследственных признаков, нисколько не изменяло такой механистической трактовки законов наследственности и изменчивости, а сам Де-Фриз, как известно, считал, что каждое растение (и всякий организм) очень долгие промежутки времени пребывает с неизменными наследственными данными, даже и целые тысячелетия, а потом начинается возникновение мутаций (новых видов, по Де-Фризу). Мутационный период длится недолго, но дает массу новых наследственно-самостоятельных и уже неизменяющихся форм — то, что Иогансен назвал «чистыми линиями». Успехи микроскопической техники, позволившие осуществлять непосредственно генетический анализ, содействовали убеждению многих генетиков (начиная от Вейсмана — особенно Моргана и «морганистов»), что в морфологических структурах хромосом — разгадка всех закономерностей наследования. «Чистая линия» оказалась уточненной как неизменная, совершенно определенная материальная структура, и только ее отдельные «геномы» (комплексы ген) и «локусы» (участки хромосом), механически перемещаясь и перераспределяясь в процессах полового воспроизведения, дают пеструю картину форменных различий. Подсчеты Иогансена как бы наблюдались в микроскоп, и наносились на карту хромосом для различных растений и животных. Мутации Де-Фриза также изучались подробнейшим образом на плодовой мушке дрозофиле, и их проявления и причины точно устанавливались прямыми наблюдениями в изменениях хромосомного набора. Но вот в опытах Мёллера возникают искусственно вызванные им мутации у дрозофил. «Наследственно-неизменяемое» оказалось низведенным из области метафизических понятий на землю. Но кто может поручиться, какие еще иные воздействия внешней среды с помощью и без содействия человека вызывают изменение наследственной структуры организма и в какие сроки это происходит? Очевидно, не только воздействие рентгеновых лучей вызывает мутации. «Замкнутые и не зависимые от внешнего воздействия наследственные системы» оказались мифом. «Чистые линии» сам Иогансен вынужден был признать только как «генеалогический (родословный) термин». Снова во всей остроте возник, запутываясь в сложный узел, вопрос о наследственных и приобретенных признаках — о генотипе и фенотипе. Если генотип изменчив, то не представляет ли он собою сгусток фенотипа? Уже выяснено, что гену не обязательно соответствует определенный признак; установлено, что один и тот же ген совершенно по-разному проявляется в резко различных условиях климата, почвы и т. п. Микроскоп с точностью и очевидностью констатирует неустойчивость генотипа, но с помощью только микроскопа нельзя увидеть процесса изменений, скачка от фенотипа к генотипу и обратно. Понятно, ни дарвиновской «временной теорией гемул», ни опытами, подобными Каммереровским с саламандрой, нельзя доказать или объяснить наследование приобретенных признаков, как и, ссылаясь на генетико-цитологический анализ, отвергнуть воздействие фенотипических явлений на генотип, так как нельзя увидеть степень, характер и формы этого влияния. Но если генотип изменяется под внешним воздействием, то, очевидно, оно осуществляется через фенотип. Путь к раскрытию этой сложнейшей проблемы только в теории Дарвина, объяснение, подкрепляемое беспощадной к теориям практикой, дает методология диалектического материализма. Материя — неуничтожаема. Ее проявления мы воспринимаем через формы движения. Движение, как бы мало и слабо оно ни было, в какой-то мере и воздействует на окружающее.

Нельзя допустить, не отказываясь от материалистической диалектики, что внешние воздействия среды на организм остаются для его индивидуальной и видовой жизни бесследными. Они могут быть малы или велики, влияют сильно или слабо, «взрывают» наследственную структуру или только расшатывают в различной степени, но всегда фенотип и генотип — это единство формы и содержания. Следовательно, изменчивость и наследственность нельзя разделить и обособить даже теоретически. Сумма внешних воздействий на генотип выражается фенотипом. Он может быть очень неодинаковым в различных условиях среды, пределы его изменений, адаптации (приспособлений), пластичность организма зависят от генотипа, сложившегося и изменяющегося на протяжении существования видовой жизни и проявляющегося различными своими сторонами в различных условиях среды. Разнообразие форм проявления изменчивости в различной среде — материал для естественного отбора. В таком направлении разрешается проблема наследственности и изменчивости в свете методологии диалектического материализма, в полном соответствии с фактами. От Дарвина, через замкнутый круг теоретических спекуляций, обогащенная огромными достижениями современной генетики (генетического анализа), проблема наследственности, разъясненная с помощью материалистической диалектики, возвращается к дарвинизму.

И разве не удивительно, что Бербанк в пору «бездорожья и теоретических спекуляций» в проблеме наследственности не только сумел найти дорогу, но и доказал ее правильность? Он «накапливал» мелкие различия растений и получал в результате новую форму. Бербанк «расшатывал» наследственную основу растения переселением его из отдаленных местностей, вызывая обильную изменчивость задолго до того, как биологи-генетики это явление признавали возможным. Разве не Бербанк увидел, понял и широко практически использовал условность разграничения понятий «фенотип» и «генотип», заставляя растение системой ухода и выращивания коренным образом менять «привычки», становившиеся совершенно иными и удерживавшими свои «приобретения» в потомстве? Это было нечто подобное «превращению видов» на условном языке биологов. В действительности Бербанк находил способы для растения «проявить себя» шире, чем полагалось по теории. Этого нельзя не отметить в свете открытий последних лет нашего советского выдающегося растениевода-оригинатора академика Т. Д. Лысенко, который по праву считает себя учеником Тимирязева и Мичурина, так как сумел блестяще осуществить начатую Мичуриным разработку вопросов индивидуального развития растения. Бербанк, будучи глубоким и вдумчивым натуралистом, не только учитывал особенности развития каждого растения, но и целой системой воздействий, «воспитания» закреплял особенности, проявлявшиеся на различных этапах индивидуального развития растительного организма. На особенности индивидуального развития растений он натолкнулся, по его словам, еще в молодости, когда выращивал овощи для рынка и изобрел способ (не разбираясь в его биологической сущности) ускорять созревание овощей проращиванием и выдерживанием проращенных семян на холоде. Лишь после Бербанк понял смысл этого явления, так как применял его в различных случаях, но всегда в соответствии с естественными возможностями растения.

VIII. «ЖАТВА ЖИЗНИ» БЕРБАНКА

1. Слава гениального селекционера

Больше полустолетия Америку, да и весь мир, обогащал Бербанк плодами своего творчества. Шум вокруг его имени почти не умолкал в периодической печати США, да и по всему свету появлялось о нем множество статей, очерков, заметок. С Бербанком поддерживали дружественные отношения представители «Белого дома» в Вашингтоне, и федеративное министерство земледелия считалось с Бербанком не только как с выдающимся человеком страны, но и как с советчиком в вопросах растениеводства. Вашингтонское «Бюро растительной индустрии», которое занималось реорганизацией культурной флоры США, в значительной мере обязано Бербанку как идейному основоположнику этого замечательного учреждения. Почетные выборы в научные общества, награды, дипломы — что мало интересовало само-по-себе и что радовало его как своеобразная форма признания заслуг перед страной — умножались с каждым годом. Но — такова природа и обстановка капиталистической действительности — возможности работы, вне которой не было для него жизни, не улучшались с годами, по мере расширения его известности. Углублялись и расширялись задачи и планы опытов, созревали большие замыслы, а средств к их осуществлению по мере роста расходов становилось все меньше, так как опытная работа стоила Бербанку очень дорого и, кроме того, не оставляла времени для коммерческого садоводства.

У Бербанка было много друзей и доброжелателей. В числе его соседей, часто навещавших Санта-Розу, был знаменитый писатель Джек Лондон, живший по ту сторону Скалистых гор, в Лунной Долине. Томас Эдисон также дружил с Бербанком, как и многие другие крупные и прославленные американцы. Множество людей напрашивалось в друзья и доброжелатели Бербанка, так как он был знаменит и в то же время прост и общителен. Его настолько одолевали посетители, что создавалась угроза возможности работать. И Бербанк вынужден был пойти на тяжелое самоограничение: он до предела сократил свое общение с людьми ради своих опытов с растениями. Со стороны казалось, что Бербанк работает не покладая рук ради наживы. Это было вдвойне несправедливо: чем больше он зарабатывал, тем бескорыстнее был этот труд, так как единственной побудительной причиной была жажда исследований, творчества, к тому же предназначавшегося для всего человечества. И это не было только громкой фразой. Бербанк создавал огромные богатства выведением новых растений, но раз вышедшее из его рук новое растение в первую очередь обогащало дельцов-коммерсантов, а потом становилось национальным и общечеловеческим достоянием, и только очень немногие бербанковские растения сохраняли его имя как оригинатора. Никакого «авторского» права или «патента» на изобретение не имел селекционер-оригинатор. И Бербанк говорил: «Мы, изобретатели растений, к сожалению, не можем запатентовать новую сливу, тогда как человек, соорудивший автомобильный рожок, который не очень отличается от бараньего рога, получает патент и может, вернувшись в Южную Калифорнию, до конца своей жизни ходить в шелку»... Известно, что Бербанк еще в юности сделал большие успехи в изобретательстве на фабрике, где он одно время работал, и ему особенно больно было видеть разницу условий творчества изобретателя в области индустрии и растениеводства. Близкие друзья Бербанка видели и понимали действительное положение его дел и спешили на помощь. Мы уже говорили о неудачной помощи института Карнеги, полученной в результате усиленных стараний его ученых друзей и оказавшейся для него только обременительной обузой. Те же доброжелатели настояли, чтобы Бербанк читал лекции в крупных университетах страны, что должно было, по их мнению, отвлечь его от ненужной работы в саду для заработка. И Бербанк приступил к чтению систематического курса лекций о методике своей работы в Станфордском университете. Никакого толка, понятно, из этого не вышло, так как он был естествоиспытателем, полевым натуралистом, и его не могла долго удержать аудитория.

С легкой руки американских журналистов установилось обыкновение считать Бербанка типичным и целеустремленным представителем американца-дельца, умеющего «делать деньги» и поглощенного своим стремлением к приобретательству. Труднейшая и упорная борьба, какую пришлось Бербанку перенести, чтобы завоевать право на творчество, действительно свидетельствует о несгибаемой воле и уменье преодолевать все преграды. Но это было целеустремленное упорство гения и ничего общего не имело с деляческим «американизмом». На самом деле идеальный мир творческой работы Бербанка, который он упорно распространял на людей, сразу же рассыпался при всяком столкновении с жизнью. Поэтому у Бербанка много оснований было сказать: «Я предпочитаю иметь дело с пятью врагами, лишь бы они были энергичными людьми, чем с одним добродушным глупцом, даже если бы он был мне другом. То тут, то там мои друзья приводили меня в тупик, и каждый раз мне стоило массу денег, кучу хлопот и мучений, чтобы вернуться на мою старую прямую дорогу»...

Одновременно с установлением связи с институтом Карнеги друзья Бербанка, из числа ученых его доброжелателей, убедили его заняться литературно-научной работой, чтобы поведать миру о путях и способах создания новых растений. Это благое начинание окончилось крушением, так как было раздуто свыше меры и не могло оправдать себя. Бербанка, неопытного в чисто литературной работе, заставили без конца писать. Для издания его трудов было организовано специальное издательство. В результате Бербанк «семь или восемь лет был самым занятым человеком на земле». Продолжая свои опыты, он весь остаток времени неутомимо диктовал или выстукивал на машинке, но издательство не выдержало условий, задолжало Бербанку сто тысяч долларов и закрылось. Эта неудача не обескуражила бербанковских доброжелателей: «Тем временем другой умник ухватился за мысль основать общество для распространения продуктов моих ферм, и это «Семенное общество», как мы его назвали, превратилось в гигантскую сложную организацию с большим зданием для конторы и десятками служащих; все получали солидные оклады, лишь я один не получал ничего, но вся организация была построена на такой ненадежной почве, что скоро все рухнуло. Из-за этой катастрофы у меня много прибавилось забот и хлопот. Предприниматели провалились, потому что они не имели никакого понятия о таком деле. Им приходилось постоянно обращаться за советами ко мне, но это было уже слишком. Снова я стал страдающим лицом и потерял много тысяч долларов, когда над «Семенным обществом» было назначено конкурсное управление».

Совершенно очевидно, что в подобных «коммерческих» делах были повинны не только доброжелатели Бербанка, но и он сам — увлекающийся, добрый, наивный во всех житейских делах, за исключением своей любимой работы.

2. Ученик Дарвина и гражданин Земли

В домашнем быту Бербанк был живым, добродушным, обаятельным человеком. Никакие описания не передадут личных впечатлений людей, имевших с ним длительные встречи. Бербанк был, по словам его знавших, олицетворением искренности, простоты и непринужденности. Постоянной его заботой было желание быть «как все», но чем больше он хотел походить на обычного, уравновешенного, солидного и самодовольного «гражданина великой страны», тем меньше ему это удавалось. Он был детски порывист, весел, остроумен и жизнерадостен, охотно проявляя свою веселость в шалостях и смехе. В 70 лет он был юношески бодр и жизнерадостен: ему ничего не стоило перепрыгнуть через изгородь или бегать взапуски со своей маленькой племянницей Бетти Джэн. В разговорах, в способе выражения мыслей, всегда свежих и четких, он допускал шутливые преувеличения. Его отношение ко всему на свете было слегка ироническим, мягко снисходительным, и только тогда, когда переходил к своим темам о растениях, он загорался внутренним огнем, заставлявшим собеседника войти в его творческий мир. Здесь он был беззащитен перед человеком, который не воспринимал его исключительной любви к дивному миру растений. Его можно было тяжело оскорбить даже невзначай, простым равнодушием к растениям.