Лжедьявол
Шрифт:
Думая что-то вроде этого, Ева Павловна возвращается в свой кабинет, как сама она гордо именует выделенный под стол угол подсобки.
Единственный консультант подходит к мужчине, беззастенчиво читающему «Драконов». Он пришёл ещё утром, сразу после открытия, и до сих пор читает – за это время Алиса уже трижды к нему подошла. Выдворить мужчину из магазина пинком по зад и сообщением, что это, вообще-то, не библиотека, не позволяют должностные инструкции.
– Вы уверены, что вам не нужна помощь? – спрашивает Алиса, подойдя к нему уже в четвёртый раз, пытаясь вновь воззвать к его совести и полностью сознавая тщетность своих потуг.
– Нет-нет, – уверяет её посетитель, даже не отрываясь от чтения, – всё в порядке.
Алисе приходится отойти: это тоже в должностной инструкции – отираться рядом с посетителем нельзя. Вообще-то, не позволительно делать довольно много вещей, хотя нередко, приходя сюда в качестве покупателя, она видела, как эти правила не соблюдаются: никто ей тут сроду не улыбался, консультанты существовали номинально и не предлагали помощи, а то и вовсе прятались от покупателей где-то в недрах подсобки. На самом деле именно в этом и ни в чём ином заключается карьерный рост – в росте личностном и духовном и обрастании «полезными» связями. Сначала ты для них чужак, к тебе привыкают, привыкнув, предлагают чашку чая, правда, без пряника и даже без сахара – до этого ещё дорасти нужно. Если чай ты пьёшь без громких прихлёбываний и не проливая на себя – становишься своим и получаешь, спустя некоторое время, заветный пряник.
Пряников Алисе пока не предлагают, и подходит она не к чайнику, а к Наде, как к более опытной, за советом.
– Что мне с ним делать?
– Да ничего не делай, – отвечает Надя, флегматично листающая затёртый томик Чехова, – пусть читает, если ему очень этого хочется. Иди пока чаю выпей и успокойся – всё равно покупателей нет.
Алиса послушно идёт в подсобку, ставит чайник, распаковывает лично купленное печенье – она же не Надя, чтобы пить чай пустым! Ева Павловна не поворачивается к вошедшей, хотя обращает на неё внимание: ещё не время для чьего-нибудь перерыва. Она роется в бумагах на своём столе, потом отодвигается.
– Алиса, – зовёт Ева Павловна мягко, заглядывая в листок: правильно ли назвала девушку? – Алиса, нам нужно поговорить.
Алиса бы и рада ей ответить, да только рот забит печеньем: она поднимает на Еву Павловну печальные карие, совсем как у коровы, глаза и пытается справиться с комом во рту.
– Ты уже восемь дней у нас стажируешься. Тебе нравится?
Вообще-то, на этот вопрос ответа у Алисы нет: во всём есть что-то хорошее и что-то плохое, и ей, конечно, нравится только хорошее. А как относиться к тому, что зарплата оказалась в два раза меньше, чем в объявлении? А к тому, что пряниками с ней не делятся? Непонятно…
Однако работа Алисе очень нужна: она хочет съехать наконец от грозного дяди и шумных близнецов, хочет завести собаку… Да мало ли что можно завести, если у тебя есть деньги! Поэтому Алиса неуверенно кивает.
– Хорошо, – говорит Ева Павловна тоном, не предвещающим ничего хорошего. – Тебе не трудно? Ты уверена, что справляешься?
– А разве нет? – переспрашивает Алиса. Если так, почему ей не сказали раньше?
– Мне кажется, тебе тяжело, – не унимается Ева Павловна.
А какая, позвольте, Алисе разница, что там кажется Еве Павловне?
Люди идиоты и больше всего на свете любят почему-то судить о том, в чем совсем ничего не понимают. О том, что им кажется. Мужчины почему-то любят говорить о родах. Бездетные рассуждают о правильном воспитании детей; им вторят те, чьи дети курят за гаражами, заводят собственных детей уже в восьмом классе, причиняют самим себе физический вред и при всём этом не умеют варить макароны. Никогда не бывавшие за рубежом убеждают товарищей в наличии у иностранцев скверных повадок и непонятной платёжной системы. Не сталкивавшихся с суицидами и депрессией хлебом не корми – дай только написать эссе на десять страниц о причинах и мотивах. Все они уверены, что со стороны все ошибки видны отчётливее, и что их советы совершенно бесценны для желающего эти ошибки исправить. Всё это им кажется.
Если же вдаваться в этимологию, то от старославянского «казати» произошло не одно только слово «кажется», выразившее бы неуверенность Евы Павловны в своих словах, но и «сказать». Так что Ева Павловна, даже пытаясь казаться мягче, тем не менее уверенно и авторитетно заявляет Алисе: я, мол, говорю, что ты устала и не справляешься, а я старше и толще – значит, умнее.
– Если тебе не трудно, – говорит она увереннее и настойчивее, – почему ты тогда выглядишь такой уставшей и не улыбаешься?
– Я просто так выгляжу, – пытается протестовать Алиса. – И всю неделю так выглядела.
Слова эти лишние: они не только не оказывают ни малейшего влияния на Еву Павловну, но и делают Алису жалкой, по собственному мнению, в глазах руководства. Уверенный в себе, поступающий правильно человек не оправдывается – он говорит твёрдо и уверенно, не отводит взгляда, да вообще, скорее всего, прямо заявляет, что внешний вид нисколько не влияет на продуктивность.
Но обо всех этих важных вещах Алиса почему-то молчит. Наверное, ей уже всё равно: понятно, что Ева Павловна хочет её выдворить, заявив, что стажировка не пройдена, а значит, не будет оплачена, и взять новую девушку, чтобы выгнать её через неделю – это очень удобно. Ева Павловна давно уже пользуется такой схемой, и на работу ходит, как на курорт: за неё всё делают бесплатные стажёры.
– Просто так выглядишь… – повторяет она за Алисой, недовольно поджав губы. – Твой внешний вид вводит посетителей в недоумение… Боюсь, нам придётся попрощаться.
И снова слова излишни, но теперь Алиса понимает это: она молча встаёт, берёт свою сумку и идёт к выходу. Уже у самой двери она оборачивается и бросает, вспомнив о вежливости:
– До свидания.
***
«Не судите да не судимы будете» – высказывание довольно спорное. В первую очередь общественное порицание зависит от того, какое место вы занимаете в социальной иерархии относительно предполагаемого судьи и какие санкции можете по отношению к нему применить. Это относится зачастую только к тому, что высказывают вслух, потому что мысленно любой человек складывает о вас какое-никакое суждение. Чаще всего, кстати, оно почему-то не слишком лестное.
Ева Павловна однако первая взялась судить о моём внешнем виде, заявив, что он, якобы, вызывает у кого-то недоумение. Позвольте, если бы она сама не была похожа на покрытую бородавками жабу, я бы, может, и простила ей это заявление! Но всё, увы, так, как оно есть: болотное чудище остаётся сидеть в подсобке с чаем и пряниками, выползая оттуда изредка, чтобы испугать гостей и повысить продажи библии.
На самом деле, человек я слишком мягкий и неконфликтный, чтобы высказывать ей это, а кроме того, Ева Павловна имеет право выглядеть так, как она сама желает. И уж если ей захотелось прицепиться к моей внешности, то так тому и быть! Я и в самом деле её прощаю.
Сбегая по лестнице, с удивлением обнаруживаю, что совсем не расстроена, как будто это и не имело для меня никакого значения. А может, и на самом деле не имело. Жизнь представляется мне мозаикой, выложенной из миллиардов песчинок-событий. Если вглядываться пристально, можно заметить, что где-то песчинки не достаёт, а где-то деталь неподходящего цвета, но этого не видно на расстоянии, когда смотришь на картину целиком. Кроме того, песчинки обычно уложены не в один слой, и за их переплетением совсем непросто уследить – это может быть любопытно, но это неважно. Будет ли потеря этой работы иметь для меня значение через десять лет? А в конце моей жизни? Она даже сейчас не имеет…