Чтение онлайн

Тихо извиняюсь, утыкаюсь в свою тетрадь, пишу тему. Почерк у меня мелкий и кудрявый, будто овечья шерсть. Даже и не знаю, что это должно сказать обо мне…

Писать не хочется: тема неинтересная, да и вообще я не люблю хирургию. Знаю, что это полезно, и она должна бы пригодиться мне в будущем, но пока мы режем шеи и животы здоровым животным, не нуждающимся в операции, и мне жаль их. Сказать по правде, я вообще довольно слабохарактерная, и, наверное, мне здесь не место.

Это место меняет каждого, кто приходит сюда: почти не бывает таких, кто подходит ему сразу. И дело, конечно, не в самом месте, а в его обитателях – тех, кого изменили давным-давно, учителях, в чьи головы вложены готовые выводы… Могу с уверенностью сказать, что, придя сюда год назад, я любила животных немного больше, и что-то во мне тихо шепчет, что, уйдя, я перестану любить их совсем. Когда нам сказали на первом курсе, для чего нужен ветеринар, я пришла в ужас: «… чтобы человек не заразился, употребляя в пищу молоко и мясо». Их не нужно любить. Их нельзя любить. Они всего лишь продукция для нас. Тогда это повергало меня в истерику, теперь я спокойно отношусь к сему факту, и быть может, к выпуску он намертво въестся в мой мозг.

Пока думаю об этом и сопоставляю свой моральный облик с требованиями, Дьявол заканчивает объяснения и отправляет дежурных за козлом.

– Остальные застёгивают халаты и идут в операционную, – велит он.

В аудитории не раздаётся ни слова, ни перешёптывания: все послушно откладывают конспекты, встают и уходят, на ходу застёгиваясь. Это было бы совсем жутко, если бы двигались они синхронно, но движения разрознены, а поступь нестройна, и это немного успокаивает меня, потому что воцарившийся с пришествием Сатаны порядок и раболепное послушание несколько настораживали и наталкивали на мысль о том, что Лукавый взял, да и заменил настоящих людей куклами, иллюзиями или собственными прихвостнями, велев им сидеть тихо и строго следовать его указаниям.

Тоже встаю и иду, но против потока – к преподавательскому столу. Сатана сидит неподвижно, будто бы как раз ожидая меня; пальцы медленно постукивают по резному набалдашнику, на худых руках проступают голубоватые вены. Дьявольски красивые руки! На мгновение даже ловлю себя на мысли, что он мог бы подойти почти к любой девушке и вкрадчиво пригласить её пойти с ним на бал. О, она бы согласилась: женщины нынче пошли неразборчивые, прыгают в койку к каждому первому, и оправдывают себя равенством с мужчинами, для которых, как для охотников, такое поведение приемлемо и даже одобряемо. Вот только нет больше среди них охотников: сплошные собиратели и падальщики, шарящие в жухлой траве в поисках того, что ещё не растащили. Жалкие существа! На деле я не порицаю ничей образ жизни, и каждый волен вести себя так, как он сам желает, вот только оправдания их нелепы и прежде всего служат затем, чтобы не казаться такими уж мерзкими самим себе.

Человек, знающий хотя бы самую малость, понимает, что переубедить других получается редко, а переубедить идиота – дело и вовсе невозможное. Человек, знающий немного больше, понимает к тому же, что каждый волен жить своим разумом, и переубеждать кого угодно в чём бы то ни было – последнее дело. Хочешь – ложись под Дьявола, хочешь – под бомжа Герасима, а можешь до конца дней своих хранить девственность и переехать жить в Тибет, но только всегда стоит помнить, что окружающий имеет право хотеть чего-то иного.

Я только не понимаю, отчего же Дьявол не взял первую же попавшуюся доступную особу, потому что ему, кажется, не очень важно, чтобы были соблюдены хоть какие-нибудь критерии. А выглядит он презентабельно и женщин, несомненно, привлекает.

Однако я подхожу к нему не затем, чтобы выразить своё восхищение, благоговение или возмутиться выбором королевы. По крайней мере не сразу, не пока товарищи мои находятся в аудитории и вообще в зоне слышимости.

– Отметьте опоздавшую, – прошу я, мельком поглядывая на дверь, за которой скрывается последний.

– Фамилия? – зачем-то требует Дьявол, наклоняясь к журналу.

Трижды «ха!» – будто он её не знает или впервые меня видит!.. Или всего лишь поддерживает затеянную мной игру, мы будем притворяться при всех остальных, будто я не знаю, кто он, и что ему нужно? Что ж, нас и правда могут ещё слышать, и я подыгрываю:

– Вишнёвая. – И тут же, не выдержав распиравшего меня последние полчаса любопытства, прямо замечаю: – Не знала, что вы ещё и хирург.

– Отчего бы и нет? – удивляется Дьявол. Похоже на искренность, вот только всё равно с примесью презрения и отвращения. – Вам ведь известно, Алиса Евгеньевна, что я никогда не был подобен вам, что я творение бога? Известно, я полагаю. Тогда скажите мне, может ли человек, срань господня, уметь делать нечто такое, что не под силу мне?

Довольно резкие слова. Они подстать однако его жёсткому, пропитанному ненавистью взгляду. Я понимаю, что в эту минуту он впервые говорит о людях искренне, без наигранных, хотя, возможно, и присутствующих в нём в некоторой степени сострадания и сожаления. Я понимаю, что он презирает и ненавидит весь мой род, включая и меня саму.

– Вы подослали ко мне свою ведьму, – говорю я, вместо ответа на его вопрос. Сатана ведь всё равно не ждал на него ответа.

У меня нет сейчас времени размышлять о его словах, вопросах и интонациях, о его взгляде и о жестах – надо расспросить обо всём, пока он не ушёл, пока пара не кончилась, пока я помню, потому что эти размышления наверняка унесут меня очень далеко, и я уже не вспомню даже, с чего они начались, не то, что предшествовавший им разговор. Тем более, что в меня закрадывается подозрение, будто Дьявол прав, и обижаться будет не на что. Это всё равно, что сказать собаке, что она собака, и потому глупее меня, человека. Нельзя на такое обидеться.

Замечаю, что на слова о ведьме Сатана только удивлённо и непонимающе приподнял бровь.

– Рыжая такая, – кидаюсь я объяснять. Может, у него и много ведьм, и Дьявол и сам забыл, которую из них отправил портить мне жизнь. – Я видела её со Вторым Знамением.

– Ах, Роза! – лицо Дьявола на миг озаряется пониманием и тут же снова становится суровым и мрачным.

Он поднимается, расправляя на себе халат, из-за которого кажется ещё более худым, чем на самом деле, и приглашающе указывает на дверь тростью. Послушно иду, за спиной слышу едва уловимые шаги и мерный звонкий стук трости.

– Я не посылал её к вам, Алиса Евгеньевна, – сообщает Дьявол. – Роза докучает вам? Что ж, это её личное дело. Я, конечно, могу потребовать, чтобы она немедленно оставила вас в покое и впредь пряталась за дерево, едва вы покажетесь на горизонте, но за это вы тоже окажете мне услугу…

Наверняка повернись я сейчас, наткнулась бы на многозначительный взгляд прямо в душу. Но может, я и ошибаюсь: Дьявол не похож на любителя избитых пошлых фраз и двусмысленных намёков – он пока говорил прямо и глядел совсем не двусмысленно, а просто с отвращением. Я в любом случае не оборачиваюсь, чтобы проверить.

– А вы? – спрашиваю я, вместо жалоб на ведьму. – Скажете, вы тоже оказались здесь случайно?

– Отнюдь! – возражает Дьявол с заметно слышимой усмешкой. – Я здесь, Алиса Евгеньевна, чтобы почаще напоминать вам, что вы нужны мне. – Он делает паузу и тяжело вздыхает, будто и сам бы рад отказаться от этой затеи и выбрать королеву из тех, кто не отказывается от заманчивых предложений. – Помните, Алиса Евгеньевна, взамен можете попросить, чего угодно.

Останавливаюсь перед дверью в операционную: за ней слышны переговоры и громкий смех, чья-то ругань и козлиное блеянье.

– Но почему я? – спрашиваю у Дьявола громким шёпотом: они наверняка не услышат нас сквозь дверь и царящий внутри шум.

Но Сатана не отвечает мне. Он даже не смотрит на меня. Просто толкает дверь, и мне приходится замолчать. Мы заходим. На нас бросают двусмысленные липкие взгляды, а кому-то совсем не интересно, и сплетничать он не намерен. В операционной в мгновение ока воцаряется тишина.

***

В темноте все кошки чёрные. Это естественный их окрас, легко выдающий тьму и двуличие, сидящие у кошек внутри. Кошки любят притворяться, любят играть и путать, любят прикидываться другими кошками, приходить к их хозяевам домой, есть чужую еду, ходить по столам, рвать колготки, оставлять затяжки на диванах. Среди них бывают и особенно гордые, плюющие на чужое мнение: они не выдумывают себе красивого окраса, они черны, словно уголь, и редко к кому ластятся.