Чтение онлайн

–  Позвольте, - говорю, - она же техникум кончила. Имела диплом учительницы.

Горбун усмехнулся:

–  А если учительница, отчего не работала в школе?

Признаюсь, так мне стало обидно. Пожалела даже, что начала эту беседу. Видно, не зря люди сторонились горбатого мельника. Какая уж тут "правда-матка". Мы когда только в район приехали, я сразу в школу насчет работы пошла. Оказалась одна свободная должность - завуча. Я конечно бы справилась, но Иосиф не разрешил. Боялся - скажут: "Не успел в районе и ноги обогреть, а жену уже завом пристроил".

Наплакалась я тогда втихую. Всем говорила, из-за ребенка не могу на работу идти, мужа оправдывала. Терпела, а тут не вытерпела. Взорвалась.

–  Стыдно вам, - говорю, - даже думать так о покойнице. И ничего-то вы не знаете! Я сама ее диплом в руках держала. И муж у нее не такой, чтобы "заочно"... Он честный большевик... - Осеклась, испугалась этого слова.

Горбун тоже быстро оглянулся по сторонам. Сказал шепотом.

–  За Ёсифа Мосеича не скажу, первым сортом мужчина. Что честный, то верно. Так ведь секретарям райкома и положено честными быть.

Уж чего я ему не наговорила, только вижу, мельник мой вовсе не растерялся, а даже как бы обрадовался. Очки снял, ресницами своими густыми хлопает, а в глазах искорки жадные, дескать: "Давай-давай, подсыпай! Перемелется - мука будет!"

–  Чего вы тут ходите? Чего ждете? Чужие могилки считаете... Так вот, знайте... скоро дождетесь. Мы за каждую взыщем...

Сказала, что с языка сорвалось, и пошла. Быстро пошла. Он за мной, вприпрыжку, вперед забегает.

–  Верно, ох как верно... за каждую взыщем... Дождусь!

–  Чего?

Оба мы остановились. Горбун потянулся к моему уху и прошептал совсем другим голосом:

–  Распознал вас до тонкости...

–  Кого распознал?

Горячность мою как в прорубь окунули, аж сердце зашлось.

–  Вас, - улыбнулся горбун. - Именно вас. Не имею чести знать по фамилии, но вижу - наш человек...

Некоторое время мы молча смотрели в глаза друг другу, стараясь проникнуть к самому сокровенному. Потом то ли вернувшееся успокоение: "Все-таки не узнал", то ли неожиданно светлая улыбка и слова "наш человек", а скорее, все вместе - родили чувство доверия. Глаза его, все лицо показались мне вовсе не злыми, даже приятными, умными...

Мы медленно шли между могилок, выбирая пустынные дорожки. Он держал меня за руку и сначала осторожно, полунамеками, после каждой фразы заглядывая в лицо, потом уже без пауз, откровенно и довольно подробно рассказывал мне о прорвавшейся через фронт большой воинской части. О том, как собираются вокруг нее партизаны.

–  Все на санях... Автомобили на лыжах и артиллерия... Остановить их невозможно. Прет такая сила. Немцы это скрывают, но мы-то знаем...

Меня не удивила его осведомленность. Не стала я спрашивать, кто это "мы". Задумываться, правду или неправду он говорит, мешала радость. Так хотелось верить... Я прибежала в больницу, с трудом сдерживая возбуждение.

В коридоре о чем-то шептались санитарки. Увидев меня, они замолчали. Ну и пусть, я все равно знаю, ни о чем другом они шептаться не могут... Автомобили на лыжах... на санях партизаны...

Мне надо было успокоиться, я слишком много узнала в один день. Что же я узнала? Прежде всего, меня не узнал человек, встречавший Варвару Романовну... Не такое уж золото была Варвара Романовна, жалеть не о чем. Живет Люба Семенова! Вот она, вся отразилась в неровном осколке зеркала на стене нашей каморки... Честное слово, я видела не себя, другую женщину. Еще несколько дней назад я окрасила перекисью едва отросшие волосы. Стала модной блондинкой. Не для моды, конечно. Перенесенная болезнь изменила меня настолько, что не только горбун, видевший могилу Варвары Каган, но и подруги по больнице забыли, какой я пришла сюда летом. Значит, с этим в порядке. Можно действовать. А с чего начать? Владислава Юрьевна все еще отворачивалась от моих немых вопросов. Никуда из больницы меня не посылала, хотя другим давала поручения и в городскую аптеку, и сходить на чью-либо квартиру.

Я томилась, слыша их шепот, видя на их лицах какую-то тайну. Наконец решилась. Была не была! Пошла одна в город. Шла вроде весело, непринужденно. Улыбаясь, заговаривала с прохожими. Даже хотелось встретить кого-нибудь из старых знакомых. Сердце падало, как на качелях, но я уже не могла остановиться, продолжала раскачиваться. Нарочно заставила себя подойти к первому встретившемуся офицеру. Решила проверить - не разучилась ли я говорить по-немецки.

–  Заген зи, биттэ, во гин аптека?

Конечно, я волновалась и произносила слова хуже, чем могла. Офицер засмеялся:

–  О, руссише фрау гуд шпрехен...

Сказал тоже с акцентом. Не лучше меня. Он был не то румыном, не то итальянцем. Тогда я еще не разбиралась в их формах. Зачем мне аптека? Да просто так. Надо же было что-то спросить. Пришлось зайти в аптеку. Офицер проводил меня до самых дверей. Вошла. В аптеке старик провизор спрашивает:

–  Что вам угодно?

Тут снова меня черт за язык дернул. Ляпнула прямо из детской частушки:

–  Дайте мази на пятак, еще сдачи четвертак!

Старик нахмурился.

–  Шутила бы со своим кавалером, - он кивнул на дверь.

За стеклянной дверью на улице стоял мой любезный офицер. Ждал. Как от него отделаться? Тут уж не до шуток.

–  Говорите, что надо? - строго спросил провизор.

Я нагнулась к прилавку.

–  Есть у вас другой выход?

Он внимательно посмотрел на меня и, открыв дверцу за прилавок, улыбнулся.

–  Что? Пришла курочка в аптеку, закричала кукареку? Быстро проходи... не споткнись о ящик... Смываешься? В цене не поладили?..

Так вот за кого он меня принял... Ладно, думаю, сейчас вы, папаша, пожалеете об этом. В темных сенях остановилась и тихо, но многозначительно сказала ему:

–  Готовьте перевязочные средства... не понимаете? Скоро будем брать Минск. Приказ вам от партизанского штаба.

Старик словно окаменел. В этот миг задребезжал колокольчик у входной двери. Меня как ветром выдуло во двор. Уж не знаю, скоро ли в себя пришел провизор. Мне стало весело. Головокружительно весело. Оказывается, все не так страшно.

Переулками вышла к базару. Какие-то старухи и старики трясущимися руками протягивали ко мне старомодные жакеты и шали, пахнущие нафталином. Я делала вид, что прицениваюсь, а сама торопливо шептала "самые последние новости" и скрывалась еще до того, как старик или старуха успевали закрыть раскрытый от удивления рот.

Поразительно, с какой быстротой работает базарный телеграф. Через какой-нибудь час-другой на противоположном конце города уже мне самой нашептывали то, что я выдумала. Значит, люди ждали, надеялись. Тогда я решила укрепить их надежды, написать листовку, якобы от партизанского штаба... С этим и попалась...