Магические очки
Шрифт:
– Любить? Прекрасный вопрос! Я и так люблю. – Она прижалась ко мне и поцеловала.
– Это знак согласия?»
– Не знаю; однако ж вам трудно отказать. Ах! Оставьте меня!
– Изволь, я тебя оставлю – тебе нужен покой; ты устала, ложись отдохни.
– А вы?
– Я сяду на стул у окна.
– Как это можно? Там дует, несёт, вы простудитесь, занеможете Посмотрите на двор… дождь и гром… Это страшно.
И точно, гроза с дождевыми тучами покрывали небо.
В это самое время блеснула молния, раздался громовый удар…
– Как, я виновата…
Она говорила всё, что чувствовала: я рассказывал о себе (и разумеется, не со всеми подробностями). Саша распорядилась, чтобы на рассвете спрятать меня в шкаф, и когда люди в доме займутся делом, вывести меня в калитку посредством ключа, оставленного госпожою Сенанж.
– Итак, друзья! – сказал Антон Иванович, отложив тетрадь, – я вижу улыбки на лицах ваших; вам кажется странно, что старик с жаром юности выражает происшествия, бывшие за сорок с лишком лет. Подумайте! Я вспоминаю счастливые минуты юности; они останутся навечно в моей памяти; лета, горести, и самое время не изгладят образы Саши и Лауры из моего сердца!.. (О второй вы скоро узнаете). Притом в устройстве человека не последний дар Провидения, что счастье он помнит долее и чувствует сильнее. Бедность, унижение, болезни, кладут мрачную печать на чело его; но если он превозможет душевные скорби, и счастье улыбнется ему снова, то прошедшее ему покажется тяжким сном, он живее станет чувствовать и пользоваться настоящим. Если во всё течение горизонт бедственной его жизни покрывался одними тучами, и только изредка проглядывало солнце, то поверьте, он преимущественнее скажет о последнем!
Антон Иванович взял тетрадь и продолжал:
«Внезапно громкое восклицание и яркий свет прервал наши разговоры. Саша вскрикнула, лишилась чувств, – я смотрел в оба глаза и, отягчённый действием сна и страшным явлением, оставался неподвижным.
Простоволосая, косматая женщина со сверкающими глазами, бешеным лицом, с лампадою в руке, поразила взор мой, как фурия; не доставало одной косы этой адской посетительнице [2] . Это была г-жа Сенанж, в приятном беспорядке спального туалета. Она стояла перед нами, тряслась, силилась кричать, броситься подобно львице, у которой похищают детёнышей, чтоб растерзать дерзновенных! Но, волнуемая бешенством, она несколько времени оставалась в бездействии и, наконец дрожащим, отрывистым голосом стала говорить или шипеть.
2
В одной руке коса, в другой у ней лампада – То Фурия идет, согнувшися, из ада.
– Бездельник! Так-то ты наградил мою любовь? Страшись! Мое мщение, превзойдет все пределы! Ты погибнешь! Я вас задушу вот этими руками. – Она поставила лампаду на стол. Исступлённая лицемерка трепетала, глаза ее налились кровью; она вскрикнула диким голосом: – Прочь, изменник! – и схватив меня за руку, стащила со стула; потом вцепилась в распущенные волосы бесчувственной Саши и бросила ее на пол.
Увидев опасность, угрожавшую несчастной девице, я кинулся к ужасной сопернице и толкнул её в грудь.
– Подлая женщина! Если тебе нужна жизнь, возьми мою, и не смей касаться Саши! Я стану защищать ее до последнего дыхания…
– Мальчишка! Что ты можешь сделать? Стоит мне кликнуть людей, и…
– Я могу умереть и обнаружить твое преступление…
– Что за шум? – пробормотал охрипший голос, и огромная толстая туша ввалилась к нам в горницу. Я догадался, что это грозный г. Тумаков. – Кой чёрт? – проговорить он, протирая глаза, – Что у вас тут делается?
– Ах, Влас Пахомыч! – отвечала Сенанж (этот приход ей не очень понравился). – Мы занимались… читали… А в это время неизвестный мальчишка, этот негодяй, сорванец, забрался к Саше. Ах, не могу кончить! Я задыхаюсь от досады!
– Что такое? Как?.. Наших!.. – заревел косматый исполин. – Ах, чертёнок! Да я изувечу тебя, как собаку! Подобраться к Саше! Ах, ты мошенник! Да этот кусочек пригодился б и не твоей роже! А Саша?.. эта невинная, упрямая девчонка?.. О, вражеское семя! Постой, я разделаюсь с вами!
За угрозами последовало действие. Он размахнулся, ударил меня кулаком в голову, так сильно, что, по пословице, искры посыпались у меня из глаз, кровь хлынула из носу. Раздражённый Тумаков повторил удар по щеке, и чуть не выворотил мне челюсти. Я упал, а Сенанж, схватив Сашу за волосы, таскала её по полу. При этом падении девица взглянула на меня и, увидев распростёртым на полу, ужасно вскрикнула и снова лишилась памяти.
Услышав голос Саши, я забыл про собственную опасность, не видел, что стою у дверей гроба; отчаяние воодушевило меня. Собрав последние силы, я схватил Тумакова за ногу, когда он наклонился душить меня, и повалил. Исполин, падая, задел головою шкаф; пол затрещал от тяжести, и он, как Челубей, занял своим телом большую часть горницы [3] . Тут я вскочил и, как падший Голиаф, был еще ужасен, то бросился к столу; на нем лежали фрак мой и кинжал, подарок богомолки. Кусок светлой стали блеснул в моей руке; луч надежды воскресил меня. Не теряя ни секунды, я схватил за плечо великана, прижал коленом ему грудь и приставил к горлу кинжал.
3
Из трагедии Ломоносова: Одно несчастие Мамая сокрушает, Что сильный Челубей в крови лежит, Лежит – и поля часть велику покрывает.
– Ни с места!.. Или я проколю твою глотку! Лежи и не шевелись!
Сенанж остолбенела; кинжал готовый поразить Тумакова, бесчувствие Саши, мое отчаяние, представили ей картину смерти.
– Антоний! – вскричала она. – Антоша! Не погуби меня!
– Чертёнок! – бормотал Тумаков. – Ты колешь мне горло; отпусти на покаянье душу!
– Нет! Проколю на вылет, если пошевелишься!
Хмель выскочил из головы его; он лежал, как связанный баран, и не смел дышать. Сенанж стояла на коленях с умоляющим видом; я обливался кровью, текущей из носа в рот. Саша пришла в чувство, и в безмолвии, в судорожном припадке, смотрела на окружающие предметы. Хозяйка первая получила возможность мыслить и действовать.
– Антоний! – сказала она: – Ты торжествуешь! Прости меня! Требуй, возьми, что хочешь, и удались скорей отсюда!
– А Саша?
– Она останется здесь!..
– Здесь? В жертву твоему бешенству?.. Нет!.. Скорей погибнем все!..
– Умилосердись!..
– Хорошо, окончим миролюбиво; принеси паспорт Саши, проводи нас, отопри калитку, и я всё забуду…
– Ты требуешь невозможное!..
– Невозможное? Так умри! – Я поднял кинжал; Тумаков испустил вопль…
– Антоний, я на всё согласна. – Она бросилась в дверь, как сумасшедшая, и через несколько минут, принесла бумагу, большую простыню, сложила платье девицы. – Вот вам ее билет, одежда и годовое жалованье. – Она завязала узел. – Ступайте, я провожу вас. – Тумаков знаками одобрял поступки своей возлюбленной, а Саша всё ещё стояла в онемении. Сенанж, чтоб скорее избавиться от гостей, подскочила к девушке, надела на неё платок, шинельку, шляпку. – Ступай, неблагодарная девчонка. Если б ты знала, кого оскорбила! Но это кончено… Я проклинаю тебя!..
– И я тоже, – повторил Тумаков.
– Молчать!.. – прикрикнул я на него. – ИЛИ…»
– Виноват, сударь! Язык-бо есть враг мой…
– Это ты доскажешь без меня. Лежи смирно, пока оденусь. – Отирая текущую кровь, я вынул из жилета кольцо лицемерки.
– Почтенный г-н Тумаков, выслушайте меня лежа. Этот подарок я получил от вашей подруги, и скажу: берегите красавицу: она украсит вашу ученую голову модным нарядом – рогами. Еще повторяю, лежите смирно, пока не уйду, иначе я отправлю вас к чёрту; а вас, сударыня, позвольте поблагодарить за угощение, ласки и любовь; последнюю, с поизношенными прелестями, уступаю в вечное и потомственное владение г-ну Тумакову. Теперь не угодно ли посветить нам, а завтра пригласите друзей в картинные комнаты. Мои эстампы рассеют вашу печаль по покойному супругу – прощайте!
«Посрамлённая Сенанж потупила голову, и, верно, возобновила бы прерванное сражение, если б не спасительный кинжал; он мелькал в её глазах. Хозяйка взяла свечу, молча пошла вперед; я взял за руку бледную, дрожащую Сашу и, не забыв узла, пошёл следом. Влас Пахомыч лежал смирно. Сенанж отворила калитку, мы вышли. Всякий мог подумать, если бы взглянул на лицемерку, что добрая мамушка или услужливая гувернантка провожает свою питомицу.
И вот мы на свободе; однако опасность ещё не миновала. Нежная моя подруга, выйдя за калитку, села на стоявшую вблизи скамейку.