Чтение онлайн

Совершенно явно, он был люто возбужден. И мне была страшна его страсть, могущая своим рычагом перевернуть сейчас все что угодно. Он словно искал любого твердого и достоверного изъяна в воздухе этой комнаты. Как новый Вий в пределе безбожной церкви.

Он словно хотел возбудить и меня. Словно взнуздать. Он нагло продирался через одолевающий меня густой морок, как сквозь сушняк.

– Ну, хватит, хватит, хватит, хватит! – взмолился я.

– А что, действует? Действует? Слышишь, действует?! – он удовлетворенно и зло перевел дыхание.

И, надо признаться, он преуспел. Я горел.

Хорошо, что она не слышала.

Хотя…

Тощие все-таки стены. Стрекот счетчика в коридорчике…

Он завершал разговор.

А вот наши с ним многолетние отношения он спокойно воспринимает “символически дружескими”. Он зевнул в темноту, будто откусывал от нее шматок.

Ну, “символически”, так символически.

Я давно подозревал, что он ужасен, но не столь чудовищен.

И я… Я ничего не знал про себя.

Ночь брала свое. Тихо поскрипывал электрический счетчик в своей черной будочке.

Я не спал, я словно продолжал отбиваться от него, от Овечина, тихо поправшего меня, навалившегося в борьбе, которую я изначально проиграл. Он заваливал меня вонючими тюфяками своей речи.

Вот-вот он меня подожжет.

Я выбрался в туалет, где были душ и умывальник. Вот продвинутая ладная дачка.

Из водянистого зеркала на меня смотрел полуголый лысеющий шатен, вылезший из каких-то тревожных темных глубин. Как утопленник, прилипший к изнанке льда. Я вдруг увидел, что в одночасье перестал быть юным.

…Я повернул вентиль, но в пересохшем источнике воды не было… Овечин перекрыл на ночь где-то вентиль.

Рука моя соскользнула и задержалась на единственной опоре, которая, будучи частью моего тела, была вне меня, но и во мне. Я попробовал себя на вес. Он ощутимо прибавился…

Я…………….

………………………………………………….

Возбуждение осело и улеглось во мне мутным слоем.

Сон обуял меня.

И я куда-то сбежал с высоченного холма.

Ни одного сновидения во мне не осталось.

Только смутное видение, как Овечин выбирается из комнаты…

Я проснулся раньше всех. Утро запаздывало, невзирая на изменение скорости вращения нашей потрепанной планеты.

Длинный Овечин пролежал всю ночь в своем спальнике, лицом в потолок, перерезая комнату безумной диагональю с севера на юг. Ему точно не снились пастушечьи созвездья, и его руки не лизала ни одна собака. Мне почудилось, что он покоится, как нетленные мощи праведника, поправшего порок, в склепе монастыря с невероятно строгим уставом. Ровное лицо спящего не несло на себе ничего. Маска была очень похожа на лицо Овечина. Он был подозрительно чист, как свет, вламывающийся в окно.

Но я-то знал, какого рода затычкой он пока замкнут.

И зло, от него исходящее, имело только речевую форму.

Пока. До поры до времени.

Но именно этим утром я проснулся совсем другим персонажем своей изменившейся жизни. Она, безучастная, лишь огибая и не касаясь меня, меня подточила. Я проснулся слишком много узнавшим, увидевшим нечто и в одночасье постаревшим. Хотя ничего такого особенного и нового я не узнал и не увидел, но что-то все-таки, что-то произошло, хотя и я не знаю со всей определенностью – что.

Но за нашим завтраком, даю свою голову на отсечение, присутствовало что-то или кто-то еще.

Хоть оно и не возило столовой ложкой по тарелке с липкой овсянкой и не бултыхало чайной ложечкой в чашке с чаем.

Но новое и тайное, не имеющее ни пола, ни признаков, может быть, только чин.

Само некто, имеющее отношение ко всем нам. Сразу к троим.

Повязавшее, повязавший, повязавшая нас.

Мы позавтракали. И я ни разу не переглянулся с Олей.

Обратного пути я не помню.

Через короткое время наша троица распалась.

Инициатором этого был Овечин, ему просто надоело нас пасти.

Но мне-то чудилось, что что-то или кто-то стало нам мешать.

Мы расползлись, как проснувшиеся по весне насекомые. Словно мы поняли, что изнурены друг другом, что роли, которые мы играли, встречаясь втроем, гуляя и разговаривая, уже целиком выговорены, а новых слов как-то и нет. Каждый отошел в свою сторону. Или Овечин это так подстроил…

И все отличие перемен, коснувшихся каждого из нас, состояло в том, что наши новые стороны были по-разному освещены.

В одной света было ровно столько, сколько надо, так как у тамошних насельников амбиций не было.

В другой – явно не хватало, но никто оттуда не жаловался на немочь. Или их жалобы до меня не доносились.

А третья стала абсолютной, избыточно сияющей и вообще блескучей.

Быстро наступившей в этом году чудной весной, что всем сулит перемены, случилась настоящая трагедия.

И по сравнению с ней резаные вены этой глупой, недалекой, как-то вмиг подурневшей Оли, – ей и надеяться во всем этом раскладе ведь было не на что, – совершенно не в счет.

Или, может быть, это я так решил. Насчет счета.

Сквозь строгую вахту полузакрытой окраинной клиники меня провел знакомый, проходящий там преддипломную практику. Бабка-вахтерша осмотрела нас из дупла страшной проформалиненной совой. Будто вот-вот вылетит охотиться на беззащитных мышей.

И в нарядный, апрельский полдень, когда один краткий игрушечный ливень сменялся, словно подталкиваемый в спину, другим, полоща в прозрачной лохани пахучие, еще не распустившиеся безлистые сиреневые кусты и низенькие яблони в палисадах предместий, меня, полного весенней молодой радости, не впустила к Оле в больничную палату ее мать. Я сразу понял, что эта низенькая женщина ее мать, хоть никогда не видел ее, ведь я, как и Овечин, в их частном доме ни разу не бывал. У калитки стаивал, на окна глазел, а в самом доме не был. Сумеречнее этой женщины я никого не встречал.

Я долго трясся в набитом трамвае на эту злополучную окраину, въезжая из робкого дождя через полосу сияния в мощный ливень. Еще три-четыре остановки, и можно было сойти там, где мы начинали два месяца назад наш зимний злополучный променад.

С ненавистью глядя мне в глаза, эта темная женщина трагической, но отчаянной богородицей преградила мне путь. Это была немая сцена, пауза затягивалась. Я ничего ей не сказал.

Я, кажется, попятился, когда она восстала на моем пути. Будто бы материализовавшись из ничего, из воздуха, пахнущего лекарствами, из легкого весеннего сквозняка.