Магнетизерка
Шрифт:
Павел Андреевич вздохнул. Он не любил стихов. Особливо женских. Российские поэтки в большинстве своем были старыми девами, либо озлившимися на весь мир и разочарованными в его устройстве и собственной судьбе, либо пребывающими в сопливо-перманентном состоянии романтизма, коий, конечно, выветривается вместе с замужеством у нормальных барышень.
То ли дело ехидные эпиграммы да свежее, острое словцо! Например такое:
Уже зари багряный путь Открылся дремлющим зеницам, Зефир прохладный начал дуть Под юбки бабам и девицам…Или:
Скуластое лицо холопа Не стало рожа, стало жопа.И вообще:
Нельзя довольну в свете быть И не иметь желаньев вредных…А всем этим стихотворствующим кисейным барышням, плесневеющим в затянувшемся девичестве, бонмотист князь Гагарин дал не так давно хороший совет:
Уединенна муза Туманных берегов, Ищи с умом союза, А не пиши стихов.Следующее стихотворение фигурантки, озаглавленное «В моем садике», показалось Павлу Андреевичу чуть лучше первого.
Место, где мой дух спокойство И утехи обретал, Где он сладость удовольствий С чувствий живостью вкушал; Там природы глас священный Мне ту истину вещал: Что из смертных тот блаженный, Кто лишь сам себя познал. Что в сердечных внутрь пределах Сей источник лишь течет, Что обилен он в утехах: Бог коль в сердце сам живет. Будь мой вождь, о глас небесный! И наставник дел моих; Чувствую, что нет полезней Вдохновений сих твоих.Павел Андреевич вздохнул и перевернул еще один лист. Следующий был последним и содержал еще один стих. «Ода Смерти» — ни много ни мало!
Мать пороков, злу преграда, Добродетелей венец; Истины печать, награда, Бедствий жизни сей конец. Ты мученья прерываешь, Смерть, достойная любви, Прах — во мрачный гроб скрываешь, Дух — в обители свои. Бремя горестей, болезней Ты снимаешь навсегда; Кажешься всего любезней, Мыслю о тебе когда. Ты наш дух освобождаешь От тиранства злых страстей; Узы тяжки разрушаешь, Плод веселий жизни сей. Кто порфирою украшен Или рубищем покрыт, Чей вселенной скипетр страшен, Иль в оковах кто гремит; Ты, коль скоро где предстанешь, Пред тобой равно падут. Смертный! Ты тогда узнаешь, Что все титла тщетны суть. Ах, врагом тебя ли числить, Знавши цену жизни сей? Можно ли о том не мыслить Быть достойной мзды твоей?«М-да, — подумал подполковник Татищев и закрыл папку. — Хорошенькие дела. Смерть как награда и печать истины — это вам не комар чихнул! Чем же вас, госпожа Турчанинова, так не устраивает Жизнь? Кто вам, мадемуазель, так досадил? И с какой стати девице задаваться подобными вопросами?
Впрочем, сие дело ваше. А вот то, что нам, как я и предчувствовал, придется встретиться еще раз, — в этом нет никакого сомнения».
Глава тринадцатая
— Вас пускать не велено! — встал стеной больничный служка.
— Но мне нужно повидать одну больную! — без всякой надежды попыталась настоять Турчанинова.
— Не велено!
— Это кем же не велено? — услышала Анна Александровна за спиной знакомый голос. Она повернула голову и увидела того, кого меньше всего предполагала и желала увидеть.
— Так кем, говоришь, не велено? — грозно повторил Павел Андреевич. — Не слышу!
— Ординатором клиники их высокородием Михал Семенычем Осташковым, — невольно вытянувшись в струнку, отрапортовал служка. Именно отрапортовал, ибо тотчас определил в Татищеве человека не простого, а, скорее всего, из секретных служб. У старых вояк на таковых господ, простите, нюх.
— Позвать! — коротко скомандовал подполковник, сдвинув брови к переносице и сверкнув глазами. Конечно, он немного наигрывал, но когда для дела — можно.
— Слушаюсь.
Служка исчез и скоро вернулся в сопровождении плотного низкорослого господина.
— Профессор Осташков, — представился тот, глядя прямо в глаза Павла Андреевича. — С кем имею честь?
— При Правительствующем Сенате Пятого Департамента Тайной экспедиции подполковник Татищев, — четко произнес Павел Андреевич, подчеркнув интонацией слова «Тайная экспедиция». — Прошу пропустить нас с госпожой Турчаниновой к больной Евфросинии Жучкиной, находящейся на излечении в вашей клинике.
— Но мадемуазель Турчанинова… — начал Осташков, однако Татищев не дал ему закончить.
— Мадемуазель Турчанинова в настоящий момент помогает следствию особой государственной важности, — не терпящим возражений тоном произнес Павел Андреевич, вызвав удивление Анны Александровны. Но она тотчас вернула себе непринужденный вид, хотя и была поражена столь неожиданной метаморфозой, случившейся с подполковником. — И, стало быть, на время ведения следствия также является сотрудником Тайной экспедиции. Так что будьте так любезны, не чините нам препятствий, ежели не хотите заиметь в свой адрес неудовольствия его превосходительства генерал-прокурора.
Что случается после подобных слов? Правильно. Полное и решительнейшее содействие.
— Добрый день, госпожа Турчанинова, здравствуйте, господин подполковник, — тоном радушной хозяйки какого-нибудь литературного или светского салона приветствовала гостей Евфросиния Жучкина.
Она еще менее походила на распутную девку, нежели во время первого посещения Анны Александровны. Да и крестьянского в ней оставалось совсем чуть: разве что широкие ладони с крепкими сильными пальцами да лицо, слегка рябоватое и сохранившее выражение простоты и искренности.
— Рада, что вы наконец избавились от душевных мук по Катерине Дмитриевне, век бы вам ее не видать, — ласково и сочувственно глядя на Татищева, произнесла Евфросиния. — Я еще в первое ваше посещение хотела вам сказать об этом, но вы были немного не в себе, и я не решилась.
— Я? Не в себе? — мало не воскликнул Павел Андреевич. Вот дела! Умалишенная констатирует, что он был «не в себе». Впрочем, ничего удивительного. Ведь это же Желтый дом.
— Вы, господин подполковник, — улыбнулась Евфросинья. — Конечно, что вам слова какой-то ненормальной, как меня все здесь считают, в том числе и вы, однако поверьте, эта Катерина Дмитриевна та еще штучка и совершенно вас не стоит.