Чтение онлайн

«Мадаленна, милая, звезда моя!»

Но ведь там ее никто не может назвать звездой, думает Мадаленна, и судорожно машет рукой. Нет, значит, это все-таки сон, и она пока еще жива. Нет, значит ее пока что не тащат во всем белом туда, где она перестанет дышать. А, значит, надо только открыть глаза и понять, что все это только очередной кошмар, нервная фантазия. Надо только открыть глаза и отереть мокрый лоб. Ну же, Мадаленна, ты и только ты сама можешь пробудиться от этого кошмара, Мадаленна, открой глаза!

Она села в постели – около нее стояла взволнованная Аньеза и зачем-то держала в руках стакан воды. Мама знала о ее приступах кошмаров и бессонницы, когда Мадаленна все же ложилась спать, но вместо приятных картинок, она попадала в свой собственный ад воспоминаний и страшных надежд. Однако Аньеза полагала, что все приступы закончились года два назад, и Мадаленна не волновала ее тем, что никакие успокоительные не помогали ей справиться с такими снами. Мадаленне почему-то всегда казалось, что она ищет нечто абстрактное, но то, что ее точно сможет спасти. Иногда она слышала спасительный голос, иногда ей виделась рука, которая была готова сорвать с нее покрывало, но каждый раз спасение ускользало от нее, и Мадаленна не так была уж и уверена, что именно она пытается обрести.

– Милая, что случилось?

– Ничего страшного, – поморщилась Мадаленна; от неудобной позы у нее сильно затекла шея. – Обычный сон.

– Они так и не закончились, эти твои кошмары?

– Просто появляются время от времени, не волнуйся.

Мадаленна приобняла Аньезу и потянулась в кровати – еще было только полшестого, и весь дом спал, только на кухне были слышны ленивые голоса Фарбера и Минни, которые спорили стоит ли растапливать камин. Мадаленна любила такие утра – все начинало дышать с ее пробуждением, и она могла поклясться, что слышит, как цветы разговаривают. Ночь уходила, и для Мадаленны начиналась жизнь; временами она даже задумывалась, а стоит ли вообще ложиться спать, если можно было медленно наблюдать за тем, как всходит солнце, и вся природа тянулась к небу. Вот Мадаленна иногда и не спала вовсе.

– Мадаленна, – голос Аньезы немного дрожал; она всегда терялась, когда видела перед собой опасность, от которой не могла защитить свою дочь. – Может стоит обратиться к доктору Филлипсу?

– Нет, не стоит. Это обычные кошмары, ничего такого.

– Ничего такого, – нахмурилась Аньеза. – Я так не думаю. Это проблема, и ее необходимо решить.

– Само пройдет. – отмахнулась Мадаленна и потянулась за халатом. – Просто я поздно ложусь и устаю.

– Хорошо. Тогда я возьму за тебя ответственность. Будешь ложиться в десять, и никаких ночных скитаний по дому.

Мадаленна обернулась; голос Аньезы больше не дрожал, и вся она приосанилась, словно хотела защитить собой свою дочь. Бедная Аньеза, ей никто не говорил, что в жизни ей придется сражаться и за семью, и счастье – в ее солнечной Тоскане все было просто и легко, мир не был черным и белым, все светилось разноцветными красками, и она точно знала, что родственники всегда придут ей на помощь. В Англии все стало другим. Аньеза тоже боялась, тоже не могла найти выхода из тупика, и как бы она не билась, у нее все равно бы ничего не получилось, потому что она была другой крови – крови мечтателей, которым приятно наблюдать за размеренным течением своих лет и радоваться редким проблескам бурного счастья в спокойной жизни. Но у нее была дочь, и ради нее она могла рискнуть всем, даже собой.

– Мама, ты же знаешь, что Бабушка этого не одобрит.

– Мне все равно. Я скажу, что у тебя новый режим дня.

Аньеза решительно смяла покрывало на кровати и разгладила простыню – Мадаленна всегда так беспокойно спала, что белье под ней сминалось уродливыми складками, а потом с трудом разглаживалось. Мама была явно чем-то взволнована, но Мадаленна никак не знала, как к ней подступиться с расспросами. У них были замечательные отношения, но в самые сложные минуты и дочь, и мать уходили в себя, и переживали все трудности в своем внутреннем мирке, куда не пускали никого, даже самых близких. Каждый из них считал себя отличным актером, и каждый разгадывал другого в ту же самую секунду, как только представление начиналось. Вот и сейчас Мадаленна видела, что Аньезе никак не собраться с мыслями, и та все бродила по комнате, то беря вещи в руки, то оставляя их на первом попавшемся стуле. Мама иногда впадала в отчаяние, могла часами сидеть в душной комнате и смотреть на одну статуэтку, но сейчас Мадаленна не могла сказать, что творилось с ней – вся она была натянутым нервом, и в ее глазах горел лихорадочный огонь.

– Полагаю, я сегодня не опоздаю. – невпопад сказала Мадаленна; Аньеза остановилась посреди комнаты и посмотрела на нее невидящим взглядом. – Ты меня вовремя разбудила, спасибо.

– Ты точно не опоздаешь, дорогая. Я тебя отвезу.

Полотенце упало из рук Мадаленны, и ей самой захотелось опуститься на стул – мама не водила уже десять лет. У них была машина, милый «Триумф» сороковых годов, на котором Аньеза училась кататься по проселочным дорогам вместе с Эдвардом, когда Мадаленне было только год или два, но как только отец уехал на свои раскопки, мама за руль больше не садилась, и машина стояла в запертом гараже, а от ржавчины и грязи «Старину Френка» спасал тайком Фарбер, по ночам протирая его тряпкой и полиролью. Мадаленна не знала, умеет ли мама все еще водить; не была уверена, помнит ли она, где газ и тормоз, но все же она ничего не сказала и кивнула в ответ. Странные вещи начали твориться под крышей Стоунбрукмэнор, и было непонятно – стоит ли этому радоваться или же бежать без оглядки.

– Я вижу, ты удивлена, моя дорогая! – рассмеялась Аньеза и подала Мадаленне полотенце. – Но я и сама, если честно, от себя такого не ожидала. Просто вдруг проснулась с утра и поняла, что не могу допустить, чтобы ты разъезжала одна на автобусах, когда я могу подвезти тебя на машине.

– Но я же езжу спокойно в университет. – Мадаленна изо всех сил старалась не выглядеть слишком пораженной, чтобы не обидеть маму. – Я уже привыкла.

– Ну, университет это другое, и потом, – Аньеза вдруг обернулась и обняла Мадаленну. – Думаю, что в этом году ты сможешь ездить в Лондон сама. Нет, я, конечно, могла бы попросить и Фарбера, но бедолага и так сильно устает по хозяйству, так что, машина будет в твоем распоряжении.

– У меня нет прав.

– Не беда, – пожала плечами Аньеза. – Выучишься. Ты – девушка способная, все эти мелкие значки запомнишь быстро, а потом уже будешь рассекать на нашем «Френке». Согласна?

– Спасибо. Мама, что случилось? – Мадаленна не выдержала и нарушила негласный закон не вмешиваться в личное пространство. – Что происходит?

Мама ничего не ответила, а прижала ее к себе так сильно, будто не видела ее с десяток лет, и теперь наконец-то нашла свою дочку. Аньеза что-то тихо говорила на итальянском, но слова Мадаленна разобрать не могла, как бы не прислушивалась; мама медленно перебирала ее волосы и гладила ее по голове, как делала это раньше, когда маленькая Мадаленна разбивала банку с вареньем и на неделю оставалась без сладкого в темной комнате. Аньеза снова видела свою маленькую дочку, и Мадаленне почудился голос отца, который их звал в парк.

– Мы обязательно отсюда уедем, mia carra [2] – прошептала Аньеза и, прежде чем Мадаленна смогла что-то сказать, отстранила ее от себя, и быстро-быстро проговорила. – Поторапливайся, дорогая, если хочешь успеть украсить свой драгоценный постамент, нам совсем мало осталось времени.

– Да, мама. – только и ответила Мадаленна.

– Что ты сегодня наденешь?

Аньеза энергично открыла дверцы платяного шкафа и вытащила оттуда ворох юбок, блузок и платьев; Мадаленна сразу заприметила свое любимое – светло-зеленое из хлопка; она его обожала – и длинные рукава, и вышивку на подоле, и оборки на юбке – обожала и почти не носила, боялась, что слишком быстро износится. Но сегодня был особенный день.

– Вот это. – Мадаленна указала на него, и мама просияла – она его тоже любила.

– Прекрасно, очень тебе пойдет. Тогда одевайся, а позавтракаем прямо там, хорошо?

– Ты поедешь со мной?

– А ты не хочешь?

– Очень хочу! Мы давно с тобой никуда вместе не ходили.

Это была правда. Мама так часто оставалась взаперти вынужденной пленницей и отпускала дочку на свободу, что Хильда привыкла к такому положению дел, и каждый раз, когда они порывались уйти куда-нибудь вдвоем – хотя бы в кино – Бабушка сразу же начинала охать и вздыхать, что ее никто не любит, и никто о ней не заботится, и Аньеза отпускала Мадаленну на свободу, а сама оставалась выслушивать оскорбления и попрекания кровом и едой.