Чтение онлайн

Тем временем произошли два события, подтолкнувшие его к принятию радикальных мер, чтобы окончательно порвать со своим «я» британского хорошо воспитанного, хорошо одетого, укоренившегося в светском обществе и его обычаях гражданина. Он собирался распутать последние узы, которые его стесняли, и еще глубже окунуться в поиски истины через действие. Раздарить всё свое имущество, всё, что ему удалось скопить до сих пор.

Эти события заставили его занять позицию, которая станет для него средством борьбы и смыслом жизни. Речь о восстании зулусов [96] и новом дискриминационном законе против индийцев — законе о регистрации азиатов, или «черном законе» [97] .

Конечно, у Ганди не было никаких причин злиться на зулусов, кроме того, у него были сомнения по поводу этого «восстания». Но он все еще верил, что «Британская империя существует для блага всего мира». И считал себя лояльным гражданином Наталя. Его участие свелось к образованию небольшого отряда индийских санитаров.

И тогда он обнаружил, что ничего — абсолютно ничего из того, что он увидел, — не соответствовало слову «мятеж». Зулусы не были ни организованы, ни непокорны, они просто отказывались платить чересчур высокий налог. Когда Ганди со своими помощниками занялся ранеными зулусами, которых белые лечить отказывались, оказалось, что их раны оставались необработанными несколько дней и источали ужасное зловоние (об этом Ганди расскажет в «Сатьяграхе в Южной Африке»). Несчастные зулусы даже не могли говорить, они были так счастливы, что кто-то о них позаботился, что как будто верили: сам Бог прислал им на помощь Ганди и его помощников. Однако эти раны были нанесены бичом. «Верные» зулусы, которых не сумели отличить от остальных, тоже пострадали. И Ганди пришел к выводу: «Это, собственно, была не война, а охота за людьми».

Тогда-то он и утвердился в мысли о том, чтобы посвятить себя душой и телом служению другим людям. После стольких увиденных ужасов мысль о служении, которая теплилась в нем всегда, обрела новую силу: уже не могло быть и речи о том, чтобы предаваться радостям семейной жизни, воспитания или рождения детей.

На самом деле, обет целомудрия Ганди принес после рождения своего четвертого сына: он открыто говорит, что больше не хочет детей. И жена с ним согласилась. Но тогда, как и впоследствии, он убедился, что целомудрие — трудное завоевание, нужно сладить не только с телом, но и с желанием, с мыслью. «Всякая чувственность уходит корнями в дух». Значит, дух должен поддержать воздержание тела. «Воздержание в физическом плане не поможет, если не сопровождается настоящей отстраненностью духа». Усмирить дух и плоть: по сути, укрощение сексуальности было высшей и самой сложной стадией отстраненности — защиты тела, духа и души, — которая, согласно «Бхагавадгите», ведет к истине, то есть к Богу.

Ганди признается, что до сих пор еще не мог вполне измерить глубинное значение брахмачарьи как необходимого этапа в поиске Бога и не сознавал необходимости этого обета для человека, «стремящегося всей душой служить человечеству» (или продвигаться к Богу). Что такое брахмачарья? Это жизненное правило, ведущее нас к Брахме — к Богу.

Оно предполагает полный контроль над сексуальностью: в мыслях, на словах и на деле. Не совладаешь с мыслью — всё пойдет прахом. Но если управлять своей мыслью, всё становится легко и просто.

Оставалось разработать правила этого «простого» дела: подчинить себе свое тело — еще куда ни шло, свой дух — это уже совсем другое дело, и все же одно не получится без другого. Во время вегетарианских трапез в Лондоне контроль над вкусом обучил Ганди способам, которые могли бы помочь ему в его поиске; новые эксперименты над едой обогатили его познания: пища брахмачарьи должна была быть «скудной, простой, не пряной и по возможности сырой», состоящей из свежих фруктов и орехов. Зато молоко (которое, решительно, доставило ему массу проблем) оказывало на него противоположное — стимулирующее действие (всю жизнь он пытался найти ему замену). Пост, подбор продуктов, режим питания — всё это способы, помогающие духу в трудной борьбе за самообладание, апогеем которой становился обет брахмачарьи. Продвижение к внутренней силе, необходимой для служения человечеству и, как он, вероятно, предчувствовал, для применения сатьяграхи.

«События в Йоханнесбурге приняли такой оборот, что из предпринятого мною самоочищения они превратились в прелюдию к сатьяграхе».

И вот в жизни Ганди настал период, когда все методы ненасильственной борьбы и лояльного неповиновения были испробованы один за другим. Наконец-то он обрел себя как слуга народа, что стало его подлинной сутью, превосходящей разные роли — профессиональную, политическую, экономическую.

«Черный закон»: все индийцы Трансвааля, мужчины, женщины и дети старше восьми лет, должны зарегистрироваться и оставить отпечатки пальцев. Эту меру породила фантазия о нашествии индийских мигрантов, индийцы разглядели в ней стремление вытеснить их из Трансвааля, унизить, в особенности самых зажиточных из них (купцы-мусульмане не могли смириться с мыслью, что к ним в дом нагрянет полиция, нарушив уединение их жен). Ганди же считал, что лучше умереть, чем покориться такому закону. Но как умереть?

В сентябре 1906 года индийцы собрались в Имперском театре Йоханнесбурга. Театр был набит до отказа шумной, бурлящей толпой, готовой к мести. «Собирались всё разнести на куски». По привычке сидя в глубине, Ганди ждал, когда примут его резолюцию — принять любое наказание, но не склониться перед «черным законом». По его собственному признанию, он хорошенько не знал, что надо делать, но все же чувствовал (и это типично для Ганди), что произойдет что-то необычное. В этот момент некий Хаджи Хабиб поклялся именем Бога, что он никогда-никогда не подчинится этому закону. Клятва именем Бога. А обеты и клятвы были Ганди хорошо знакомы: он приносил их всю жизнь. В мгновение ока его замешательство сменилось воодушевлением. Он взял слово: клятву приносят не перед соседом, а перед Богом, клятва — обязательство на всю жизнь. «Для меня есть только один возможный путь: лучше умереть, чем покориться закону Это маловероятно, но даже если все отступятся, оставив меня одного, я знаю, что не преступлю своей клятвы». Он попросил их заглянуть в свое сердце: конфискация имущества, оскорбления, тюрьма, каторжные работы, наказание кнутом, лишение пищи вплоть до самой смерти — готовы ли они это вытерпеть? Собрание закончилось торжественным обещанием с поднятой рукой и перед Богом: никто не подчинится новому закону.

В этот момент Ганди понял, что родились новые принципы. Из глубин расового притеснения возник метод, который, постепенно совершенствуясь, поможет его победить. За неимением лучшего, Ганди сначала обозначил его английским термином «пассивное сопротивление», но это движение суфражисток не исключало ни насилия, ни ненависти. Один его ученик придумал слово «сатаграха» (из двух слов на санскрите: сат — «истина» и аграха — «твердость»), которое для большей ясности превратилось в сатьяграху. (Мартин Лютер Кинг [98] предпочитал «ненасильственную борьбу», однако здесь не упоминается о духовном происхождении ненасильственного мужества.)

Принципы сатьяграхи определились яснее только постепенно, методом проб и ошибок, вне всякой заданной теории, вернее, после череды заявлений и уточнений, когда были растолкованы опыты (ключевое слово) в этой области и Ганди углубил открытие, сделанное на заре времен, еще загадочное и подлежащее шлифовке, за счет риши (ведических мудрецов).

«Этимологически это слово означает “придерживаться истины”, отсюда “сила истины”. Я называю это также “силой души” или “силой любви”» [99] . «Истина», «любовь», «душа» — слова, насыщенные смыслом, но их всегда не хватает. Как же перевести это несоизмеримое понятие, настолько же неуловимое, как Бог?

«В сатьяграхе — вся надежда Индии. Но что такое сатьяграха? О ней много писали, но точно так же, как нельзя полностью описать солнце даже для тысячеязыкого змея Шешага, солнце сатьяграхи нельзя описать удовлетворительным образом. Мы постоянно видим солнце, и все же мало что о нем знаем…» [100]

Сила души, идея которой возникла как единственная допустимая реакция на опыт унижения, навязанный ему в Питермарицбурге южноафриканским расизмом. Ганди мог бы, как все индийцы, безропотно и смиренно сносившие оскорбления, склониться перед законом сильного, уйти в тень, покориться. Он не захотел. Унижение было столь велико, что его можно было стереть лишь противоположным ему утверждением человеческого достоинства, основанным на незримой, всемогущей силе, непобедимой, если ею обладать в полной мере, с которой не сладит никакая форма принуждения, — силе, которая в некотором роде делала его неуязвимым, как и всех тех, кто страдал вместе с ним и во всем мире, сталкиваясь с несправедливостью и дискриминацией. «Достоинство человека требует покориться высшему закону — силе духа». Единственно своим страданием и нравственным превосходством жертвы обретали власть в корне изменить положение и преобразить противника: осуществить в нем то, что Ганди называл «переменой сердца». Для этого надо было противопоставить тирану не физическое сопротивление, к которому он был готов, а, обманув его ожидания, «сопротивление души, которая ему неподвластна. Это сопротивление сначала ослепит его, а затем заставит покориться. И эта покорность не унизит агрессора, а возвысит его…» [101] . Затронуть сердце, убедить противника, взволновать его, потому что это во власти страдания, заставить его взглянуть на всё по-другому: «Это единственный способ сделать так, чтобы человек открыл в себе другое восприятие, идущее изнутри. На гербе человека должно быть страдание, а не меч» [102] . Отказ или презрительное нежелание опуститься до уровня скота, где правит грубая сила — физическая или сила оружия, — желание возвысить человека, подтолкнуть его к тому, чтобы он превзошел сам себя, раскрыл свои самые высшие способности, не попавшись в ловушки ненависти и мести, вырвался из замкнутого круга насилия.

«Человек не превращается в божество, когда олицетворяет собою невинность; только тогда он и становится по-настоящему человеком» [103] .

Начать с самого себя

Возможно, чтобы отринуть навязанные идеи, сначала надо задуматься о том, что такое насилие. Не то массовое насилие, которое бросается в глаза во время войн, а скрытое и невидимое, которое притаилось в каждом из нас, тем более опасное, что стало привычным и не обращает на себя внимания, которое получает наслаждение от унижения и господства над более слабым или вершит месть хлестким словом. Если думать только о великих делах и войнах, совесть засыпает и мы забываем о «тысяче других, гораздо более коварных формах насилия, таких как злобные слова, суровые суждения, недоброжелательность, гнев, презрение и жажда жестокости. Изводить страданием людей и животных… унижать и угнетать без причины слабых и убивать их достоинство, как это происходит вокруг нас каждый день, — все эти поступки гораздо более проникнуты насилием, чем уничтожение чьей-то жизни из благих побуждений» [104] .