Чтение онлайн

После поездки в Индию Гокхале справился у Ганди о численности его «армии мира». Ганди с серьезнейшим видом ответил, что рассчитывает на 16 сатьяграхов, максимум 66. Эти цифры повергли Гокхале в задумчивость: горстка индийцев против правительства Трансвааля. Просто он не мог предвидеть стратегии Ганди, который вовлечет в движение тысячи индийцев.

Итак, кампания началась. Две группы «сестер» — «Сестры Феникса» (в том числе госпожа Ганди) и «Сестры Толстого» — проникли без разрешения соответственно в Трансвааль и в Наталь. Прежде чем вторая группа была задержана, «сестры» убедили шахтеров из Ньюкасла начать забастовку. Те оказались готовы и бросали работу сотнями, потом тысячами. Когда женщин арестовали и посадили в тюрьму вместе с уголовниками, эта новость облетела все страны мира, общественность возмутилась и забастовка приняла еще больший размах. Забастовка шахтеров — это уже серьезно. Ганди, «и растерянный, и довольный», поспешно отправился туда, не имея ни малейшего представления о том, что станет делать. В очередной раз он действовал по обстоятельствам. Когда владельцы шахт перекрыли воду в домах забастовщиков, Ганди посоветовал им уйти оттуда, захватив с собой только одеяла. Но куда они пойдут? Ганди приютила у себя чета христиан из Мадраса по фамилии Лазарус; маленький садик при их доме превратился в настоящий караван-сарай, куда постоянно прибывали «паломники»; спали под открытым небом, питались рисом, пожертвованным купцами из Ньюкасла.

Вскоре у домика Лазарусов собралось около пяти тысяч паломников, и Ганди не знал, что ему делать с этой массой мужчин, женщин и детей. Прежде всего — обеспечить их безопасность. Он решил отвести их в тюрьму в Трансваале: до границы было 58 километров, то есть два дня пути. Он объяснил им ситуацию, описал суровый тюремный быт, предложив колеблющимся вернуться в шахты. Ни один не отступил. Наоборот, приходили все новые и новые шахтеры.

Итак, 28 октября 1913 года начался первый из длинных маршей, возглавленных Ганди. Предварительно он внушил своим подопечным, что вести себя следует мирно: если даже их будут оскорблять или бить, нельзя отвечать тем же. Они должны позволить арестовать себя, если полиция того потребует. Каждый получил скудный паек хлеба и сахара на дорогу. «Паломники под предводительством Ганди образуют живописную армию, — писала «Санди пост». — Вот они перед нами, худые, доведенные до крайности, с ногами как палки, но на самом деле, глядя, как они, полуголодные, идут вперед, сознаешь их силу» [115] .

Во избежание беспорядков Ганди лично распределял еду. В книге «Сатьяграха в Южной Африке» он говорит о стоицизме этих паломников нового типа, голодных и исполненных решимости шахтеров, сравнивая этих мужественных людей с эпическими героями и великими историческими деятелями. Он рассказывает, как две женщины потеряли ребенка; одна бессильно смотрела, как ее малыша уносит речным потоком. «Не надо оплакивать мертвых, — сказала она, — мы должны работать ради живых».

Ганди арестовали, выпустили под залог, снова арестовали. Марш продолжался без вождя. В Бальфуре полиция хотела заставить шахтеров сесть в поезд, чтобы депортировать их в Наталь. Они отказались. Полак, которому Ганди передал командование, сумел убедить их повиноваться. В дороге их не кормили, а по прибытии посадили в тюрьму. Правительство изобрело способ заставить их работать: шахты преобразовали в концентрационный лагерь (этот термин вошел в употребление во время Англо-бурской войны), белых рабочих произвели в охранники, а каторжные работы проходили под землей. Мужественные шахтеры, настоящие сатьяграхи, отказались спускаться в забой. Их приговорили к наказанию кнутом. Напрасный труд. Эта дикая расправа вызвала другие забастовки на севере и на западе Наталя. Новые адепты поднимались повсюду Тогда правительство решило выжечь бунт каленым железом. «Расизм и корысть сплотились, породив жестокие репрессии, конная полиция загоняла бедных индийских рабочих в шахты» [116] . Сама эта дикость и печальная банальность такой реакции в противовес изобретательности, мужеству и достоинству сатьяграхи играли на руку движению сопротивления.

В это время Ганди, как и Полак и Калленбах, сидел в тюрьме. Он подметал двор и крошил камни. Потом его перевели в Преторию и заперли в каменном мешке без окон. Не на что было сесть, не с кем поговорить, однажды его связали по рукам и ногам. А волна сопротивления росла, уже 50 тысяч законтрактованных рабочих бастовали, несколько тысяч «свободных» индийцев бросили в тюрьму.

В одночасье южноафриканский вопрос встал на повестку дня в Индии и во всей Британской империи. Из Индии поступали потоки золота; один христианский миссионер — Чарлз Фрир Эндрюс [117] , который потом станет близким другом Ганди, — отдал южноафриканскому движению, как и некоторые другие, всё, что имел (кстати, он прибыл из Индии, посланный Гокхале, чтобы заменить недавно арестованного Альберта Уэста во главе «Индиан опинион»; информация, как и пропаганда, сообщение между Индией, Южной Африкой и Англией в этот период приобрели особое значение, и Ганди позаботился о том, чтобы передать управление своим помощникам).

Лорд Хардинг, королевский наместник в Индии, был впечатлен размахом борьбы. «Индийским участникам сопротивления в Африке сочувствует вся Индия и те, кто, как и я, не будучи индийцами, любят ваш народ» [118] , — заявил он. Он потребовал провести расследование по фактам жестокого обращения. Поскольку в следственной комиссии не было ни одного индийца, недавно освобожденный Ганди заявил протест и начал планировать новую кампанию. Было решено, что посредниками выступят Эндрюс и Персон, сочувствовавшие движению. Выводы комиссии были в пользу индийцев, и в конечном счете после множества переговоров между Смэтсом и Ганди (который в очередной раз согласился поверить правительству и отложить задуманный марш) главные требования были удовлетворены. Конечно, полная свобода проживания, торговли и собственности, право переезжать из провинции в провинцию (свободы, которые индийцы хотели включить в борьбу сатьяграхов и от чего мудро отказался Ганди, предпочитая сосредоточиться на одной конкретной цели) предоставлены не были. Зато индийцы добились раз и навсегда отмены пресловутого налога в три фунта, а индийские браки были узаконены. Но главное, как говорил Ганди в своей прощальной речи (произнесенной перед уже окончательным отъездом), — они не только боролись за конкретные статьи закона, они отстояли абстрактный принцип равенства рас, смыли «расовую грязь».

Движение гражданского сопротивления одержало победу. «Это сила, — писал Ганди в «Индиан опинион», — приняв всемирный размах, перевернет социальные идеалы, уничтожит деспотии и нарастающий милитаризм, под игом которого гнутся и стонут народы Запада и который грозит захлестнуть даже народы Востока».

18 июля 1914 года Ганди уехал из Южной Африки и вернулся на родину, сделав остановку в Лондоне. Ему было 45 лет. 20 лет назад он уехал из Индии, и теперь она стала ему чужой. С ним ехали Калленбах и, разумеется, Кастурбай. На фотографии, сделанной в 1915 году, они изображены вдвоем: Ганди и его жена, он — прямой, моложавый, одетый по-индийски, с тяжелым тюрбаном на голове, она маленькая, с огромными глазами, со страдальческим выражением на красивом лице.

Перед отъездом он отправил генералу Смэтсу пару собственноручно сделанных сандалий. Много лет спустя, в 1939 году, когда Ганди исполнилось семьдесят, тот вернул их в качестве дружеского жеста. Присоединяясь к хору поздравлений, Смэтс написал:

«Должен откровенно признать, что его деятельность стала для меня тяжелым испытанием. Ганди… разработал новую технологию. Его метод заключался в намеренном нарушении закона и организации массового движения… Огромное число индийцев должно было сесть в тюрьму за противозаконное поведение, и сам Ганди добился — к чему, без сомнения, и стремился — периода покоя и отдыха в тюрьме. Для него всё разворачивалось согласно его плану. Я же, гарант закона и правопорядка, оказался в ужасном положении, когда приходится соблюдать относительно непопулярный закон, даже если в конце концов придется потерпеть полное поражение в момент отмены этого закона» [119] .

Что же касается подарка Ганди — пары сандалий, Смэтс заметил с юмором, что носил их летом из года в год, хотя и не чувствовал себя достойным пойти по стопам «столь великого человека».

9 января 1915 года Ганди сошел на берег в Бомбее, соотечественники устроили ему триумфальный прием, а правительство вручило несколько медалей. Его ждал друг Гокхале, предложивший ему вступить в основанное им общество «Слуги Индии» — небольшую, тщательно подобранную группу интеллигентов и общественных работников, но попросил в течение «испытательного срока», длившегося год, не высказываться на политические темы. Ганди охотно согласился, тем более что, прежде чем перейти к действию, ему надо было поразмыслить над положением Индии.

Каким образом Ганди, так долго отсутствовавшему в Индии, еще малоизвестному в широких народных кругах, удалось за несколько лет, еще до конца десятилетия, настолько завоевать доверие индийского народа, что по малейшему слову за ним шли миллионы людей? Не облеченный никакой официальной властью, он был могущественнее главы государства, его почитали как святого, даже как бога. Известие о голодовке (а он часто устраивал голодовки) погружало всю Индию в тревожное ожидание.

Он действовал личным примером, воплощая мощные идеи, которые контрастировали с ценностями колонизатора — ценностями «современной цивилизации», основанной на господстве (в том числе денег). Сила идей вкупе с силой примера. Возвышенная, требовательная концепция человека — первопричина его борьбы, стоявшая даже выше независимости Индии, — воздействие которой частично было обязано собой ее непохожести на воззрения противника. Он иначе смотрел на мир, возобновляя связь с тысячелетней религиозной традицией. Поэтому она и нашла большой отклик у народа. «Уважение масс, — пишет Неру, — было вызвано в большей степени его достоинствами, чем официальным статусом. Традиция повелевала уважать образованность и доброту». Власть внушала страх, но не уважение. Уважали тех, кем восхищались. «Сегодня, во времена, когда деньги властелин всего, влияние этой традиции очень ощутимо, вот почему Гандиджи (не являясь брахманом) может стать высшим главой Индии и прикоснуться к сердцу миллионов людей, не применяя силы, не занимая официального поста и не обладая богатством». И Неру заключает — на сей раз по поводу Индии, — ставя интересующий нас вопрос: «Возможно, ответ на вопрос, какого вождя поддержали бы массы, предоставит надежный критерий для определения культурной базы народа и его сознательной или бессознательной цели» [120] .

Индия смогла пойти за Ганди в его жертвах, что требовало от нее ненасилия (хотя и не полного, это очевидно) — это много говорит как о культуре этой страны, так и о человеке, являвшемся наиболее совершенным ее воплощением [121] . Совершенно точно, что он сумел ее понять и выразить в самых глубинных своих побуждениях и что независимость в каком-то смысле стала результатом симбиоза между одним человеком и целым народом, хотя при этом следует учитывать и сложное переплетение событий.

«В индийской мифологии есть множество историй о великих аскетах, которые, благодаря твердости своего жертвенного духа и накладываемых на себя покаяний, сумели воздвигнуть “гору заслуг”, способную потрясти устои. Кипучая энергия и внутренняя сила Ганди, а также его неистощимая духовность часто заставляли меня вспоминать об этих полубогах. Он явно был из другого теста, чем обычные люди, иной, редкой закваски. И очень часто из глубины его глаз на нас смотрела Неизвестность» [122] .