Чтение онлайн

Еще Альберт Нилович удивился – с какой легкостью они ему достались. Заперев аудиторию изнутри и пройдя в прилегающую лаборантскую, девочки присоединились к армии тех, кто эмпирическим путем опробовал на себе мужские способности молодого аспиранта.

– Как фамилия этого лохматого? – спросил Альберт Нилович, надевая пиджак после «внеклассной работы» с двумя горячими штучками в лаборантской.

– Самсонов. Данила.

Позже, встретив профессора криминалистики и поболтав с ним о том о сем, Альберт Нилович, выражая озабоченность, сообщил, что пресек сегодня грубые насмешки в его адрес со стороны Данилы Самсонова. А преподавателю «Теория государства и права», буквально живущему своим предметом, поделился своим наблюдением за нынешней молодежью, их нежеланием учится: вот взять к примеру Данилу Самсонова – ведь на всех углах он высказывается о том, что «Теория государства и права» – абсолютно не нужный предмет. Закинув еще несколько таких нелицеприятных камней в огород лохматого Данилы, Альберт Нилович полностью успокоился, а после первой сессии, когда студент Самсонов не сдал ни одного предмета, навсегда забыл о нем. Альберт Нилович не любил прощать.

Тем временем, давняя институтская «традиция» – собирать дань в сессию – не очень радовала молодого преподавателя, чаявшего закрыть столь многое количество вопросов с ее помощью. Пропорциональность распределения собранных в сессию податей являла собой образчик несправедливости: профессоры делили ее с ректором в доле пятьдесят на пятьдесят, ну а прочий преподавательский состав отдавал ректору семь десятых, оставляя при себе ничтожные тридцать процентов. Подразумевалось, что их ректор, известный корифей в научных кругах, имеет в этих кругах определенный вес и мог в любой момент замять скандалец, вызванный каким-нибудь студентиком, не желающим или не имеющим возможности вносить свою лепту в успешное закрытие сессии. Один такой чудак в прошлом году аж до прокуратуры дошел, возмущенный тем фактом, что и так обучается на коммерческом отделении, вследствие чего не желающий сверх этой меры сколько-либо еще платить. И ничего – улеглось все. Улеглось и снова вернулось в прежнее русло.

Альберту Ниловичу катастрофически не хватало столь мизерной доли на реализацию своих планов и замыслов. Не хватало еще и потому, что теперь он был женат, а любимая жена подарила ему желанного сына. Любимая, но не любящая: Света согласилась выйти за него замуж, видимо осознав всю безысходность своего положения, но полюбить его так и не смогла. Отсутствие взаимности частично компенсировалось за счет рождения сына, и Альберт Нилович, вне себя от счастья из-за появления наследника, прилагал все усилия, чтобы обеспечить свою жену и сына всем самым лучшим. Рано или поздно она поймет, что сделала правильный выбор и тогда полюбит его.

Однако, получать блага земные хотелось здесь и сейчас, пока ты молод. А самые простые подсчеты показывали, что такими темпами Альберт Нилович недалеко оторвется в материальном плане от своего брата, который даже не соизволил прийти на их со Светой свадьбу. Он докажет, он обязательно докажет.

Тот день не задался с самого начала. Светка, эта фригидная дрянь, еще ночью перешла в комнату сына и уснула там. Секс в жизни Альберта Ниловича имел большое значение и был равносилен тренировке. Нет секса – нет тебя как мужчины. К тому же он давно понял – какой это отличный инструмент для достижения целей и управления женщинами. В последнее время его жена все чаще увиливала от своих супружеских обязанностей, и Альберт Нилович сейчас уже не мог припомнить – когда это было у них в последний раз. Решив, что без заряда бодрости и адреналина, которую получаешь от утреннего секса, он все же не останется, Альберт Нилович отправился поупражняться в душе. Но все как-то не клеилось и не получалось, к тому же даже сквозь шум вытекаемой из крана воды доносился плач сына, у которого начали резаться зубки.

Наспех собравшись и даже не позавтракав, Альберт Нилович выскочил из дома с мыслью – пораньше прийти в институт и поскорее оприходовать какую-нибудь одну из своих пассий, чтобы разрядиться и войти в свой обычный ритм. Еще издалека заметив рыжую студентку, которая почему-то стояла одна, без своей черненькой подружки, Альберт Нилович немного приободрился и подошел к ней, широко улыбаясь.

– Я как раз хотел обсудить с вами ваш последний доклад, – продолжая улыбаться девушке и не сбавляя шаг сообщил Альберт Нилович.

Это был известный прием: говоришь собеседнику о чем-нибудь, что его обязательно интересует, а сам продолжаешь идти в нужном тебе направлении; таким образом, твой собеседник невольно последует за тобой, чтобы дослушать, даже если изначально не планировал двигаться в ту сторону.

Вот и сейчас Элла невольно двинулась за Альбертом Ниловичем. Продолжая говорить на ходу, аспирант уверенно двигался в сторону аудитории, в которой через пол часа должна была начаться его лекция. Галантно пропустив девушку вперед, Альберт Нилович прошел в аудиторию следом за ней и запер дверь. Повернувшись к ней лицом прямо у входной двери, он продолжал масляно улыбаться, явно давая понять, что разговор о докладе студентки окончен, и настало время заняться кое-чем другим. Его взгляд был настолько требовательно-принуждающим, что Элла немного растерялась.

– Но… Альберт Нилович, у меня эти дни, я не могу.

Альберт Нилович, не переставая улыбаться, глазами и кивком головы указал ей опускаться на колени, а сам потянулся расстегивать ширинку. А чтобы подбодрить ее, решил сказать что-нибудь ласковое. Но что-то ничего не приходило на ум.

– Жанночка… – Альберт Нилович всегда путал имена этих двух подружек и сейчас на секунду внутренне замер – угадал имя или перед ним Элла?

– Я – Элла, – обиженно отчеканила девушка и, отперев дверь аудитории, выскочила, хлопнув дверью.

– Ну и дура! – сообщил уже в одиночестве Альберт Нилович, наливаясь злостью и застегивая зря расстегнутую ширинку.

После первой же пары его вызвали в кабинет ректора. Яков Лаврентьевич, ректор их института, был высоким и плечистым, несмотря на свой почтенный возраст. Альберт Нилович, сам не выдавшись ростом, не любил рослых и от чего-то всегда робел перед ними. Зайдя в кабинет ректора и поздоровавшись, он неуверенно топтался у входа, будто студентик какой. Яков Лаврентьевич даже бровью не повел на появление молодого аспиранта и продолжал что-то писать за своим рабочим столом. Через несколько минут, закончив писать, Яков Лаврентьевич пристально посмотрел на жмущегося в дурном предчувствии Альберта Ниловича и сообщил, подтверждая его нехорошие ожидания:

– Вынужден огорчить вас, молодой человек. Я перераспределил нагрузку и ваши часы по «Римскому праву» передал другому преподавателю.

– Но… Как же так… Яков Лаврентьевич, ведь у меня семья, – Альберт Нилович даже вспотел от осознания ускользающего из его рук источника дохода. Это был полнейший крах. От такого решения ректора он терял не только свои официально заработанные в результате преподавательской деятельности средства. Он также прощался и со схемой «тридцать на семьдесят», которая регулярно дважды в год кормила институтскую братию.

– Послушайте, голубчик, решение принято и внедрено. Обжалованию, как говориться не подлежит. Позволю себе напомнить вам, что аспирантура является не работой, а дальнейшим обучением. Неплохо было бы вам впредь помнить о своих основных целях. Вы можете идти. – Яков Лаврентьевич снова что-то начал писать, тем самым давая понять, что аудиенция окончена.

На ватных ногах Альберт Нилович вышел в приемную, где деловитая секретарша ректора, уже ждала его:

– Альберт Нилович, вам нужно подписать вот здесь. Да что вы так расстраиваетесь! Не берите в голову, у него, у ректора нашего, между прочим, тоже не было выбора: эти часы, которые у вас отобрали, срочно понадобились для родственницы мэра, которую так неожиданно к нам пристроили…

Альберт Нилович шел коридорами института, никого и ничего не видя. Какое-то странное оцепенение завладело его сознанием, и он не понимал – что ему делать дальше. В голове был туман и на его фоне четко стоял всего один вопрос, извечно мучавший человечество: где взять денег? Вот он стремился-пыжился, суетился-вертелся, прилагал усилия и думал, что нащупал верный путь. А тут за какие-то пару минут – бац, и нет этого ничего, растоптали все, что он так кропотливо создавал. Интересно, есть ли в мире хотя бы одна история человека, который, имея достаточно средств для того, чтобы считать себя состоятельным, мог не боятся потерять все. Не бояться и не опасаться. Одно дело, когда алчущие конкуренты отбирают процветающий бизнес. Другое дело – преподавательские часы аспиранта, ну кому они могли понадобиться? Сколько еще таких невероятных примеров, когда человек в момент терял все, что имеет? Это как у Винни-Пуха, мультфильм про которого он не так давно смотрел с сыном: мед то он есть, то его сразу нет.