Макамы
Шрифт:
Как отставший от каравана подгоняет верблюда, стал я добро творить всегда и повсюду, надеясь упущенное наверстать, пока мой срок не пришел перед Аллахом предстать. Веселых красавиц, средь которых я провел расцвет своих дней, заменило мне общество достопочтенных мужей. Раньше мой дом посещали танцовщицы и певицы, ныне — одни лишь благочестивцы. Дал я обет общаться только с людьми достойными, добродетельными и благопристойными, с теми лишь, чьи прегрешения после раскаяния преданы были забвению. А при встрече с распутником нечестивым, что, закусив удила, несется по жизни ретиво и, устав от ночных похождений, спит целый день в предвкушении новых бдений, я как можно дальше спешил от него отстраниться, чтобы он позором своим не мог со мной поделиться.
Однажды, спустившись по Нилу вниз, попал я в город Тиннис [305] . В мечеть городскую, что приветливым видом манит, зашел я, гляжу: посреди проповедник стоит, окруженный плотным кольцом людей, с него не сводящих очей. А в словах проповедника твердость духа слышна и мудрость великая заключена:
— Несчастен сын Адама, сколь несчастен! Ведь над судьбой своею он не властен. Опоры твердой у него под ногами нету, пылинкою кружится он по свету. Зарезан не ножом — любовью к миру, отдал он душу ложному кумиру. Богатство копит ради похвальбы, о деньгах мысли все его и все мольбы. Клянусь я твердь от воды отделившим, солнце и луну сотворившим, когда бы разумней был сын Адама, он бы избегнул этого срама, задумался бы над тем, что ждет впереди, и стеснилось бы сердце в его груди, он вспомнил бы о расплате неминучей и слезою бы умылся горючей. Воистину удивления достоин тот, кто в адское пламя прямо идет, золото и серебро собирая и добром сундуки набивая. Но, право, еще удивительней тот, кто не видит, что близок расчет, кому облака седины, наплывая, закат его солнца предрекают, а он думать не хочет о спасении и прегрешений мерзостных искуплении.
305
Тиннис — город в Нижнем Египте.
И дабы подкрепить увещевание, шейх прочитал стихи в назидание:
Горе тому, у кого голова поседела, Он же в плену обольщений греховных живет, В суетном вихре кружится, не зная предела, Хоть от бессилья уже головою трясет. Скачет он яростно на скакуне наслажденья, Не опасаясь нисколько, что в грязь упадет. Не вызывают седины его уваженья, Если, беспечный, он сам свою честь не блюдет. Милости божьей за гробом такой не дождется — Да и земное его пребыванье не в счет: Ведь от него, хоть над смертью он дерзко смеется, Как от покойника, тленом могильным несет. Если ты жаждешь оказывать благодеянья, Молви тому, кого бремя порока гнетет: «Кайся всем сердцем, поверь — лишь одно покаянье Черные пятна с плаща твоей чести сотрет».Продолжал аль-Харис ибн Хаммам:
— Когда старик закончил увещевания и замолкли его причитания, вышел вперед юноша рослый, совсем уже взрослый, в лохмотьях, едва прикрывавших тело, и к собранию обратился смело:
— О люди разумные и степенные, вы послушали наставления драгоценные. Кто совету мудрому намерен внять, должен это поступками доказать в щедростью подаяния грешные искупить деяния. Клянусь я всезнающим и всепрощающим, бедность моя не требует объяснения, а назойливость заслуживает снисхождения. Неужели мой вид не вызовет жалости в ваших сердцах? Помогите мне, и вам поможет Аллах!
Нашлось тут добрых людей немало, мошна бедняги быстро полниться стала, словно родник внезапно забил и пустыню бесплодную оросил. С полной сумою гордо шагая, он ушел, Тиннис восхваляя. Вслед за юнцом восвояси старик удалился; руки вздевая, на ходу он громко молился, Аллаху всевышнему хвалу воздавал и восславить господа всех призывал.
Продолжал рассказчик:
— Мне захотелось старца догнать и все скрытое и нескрытое о нем узнать. Долго я следом за ним шагал, но увы — шейх молчания не нарушал. Лишь когда убедился, что за нами никто не следит и опасность ему не грозит, он обернулся ко мне проворно и приветствовал с радостью непритворной. Потом спросил:
— Восхитился ли ты этого газеленка умом?
Я сказал:
— Восхищаюсь я равно учителем и учеником.
Шейх промолвил:
— Этот юный ловец жемчужин не посрамит гордой славы Серуджа.
Я воскликнул:
— Да, сразу видно, твоего это дерева плод, искра огня твоего в нем живет!
Абу Зейд догадку мою подтвердил и сметливость мою похвалил, а потом спросил:
— Не зайти ли нам в какой-нибудь дом, где чашу вина мы могли бы распить вдвоем?
Я сказал:
— Горе тебе, ты людей к благочестию призываешь, а сам о нем забываешь!
В ответ он притворно усмехнулся, от меня отвернулся, прочь пошел, но потом вернулся и сказал:
— Запомни-ка на прощание еще одно назидание:
Душу вином омывай от печалей! Тем же, кто станет тебя упрекать, Ты отвечай: «Ведь потом покаяньем Я, как и ты, буду грех свой смывать!»Затем добавил:
— Что ж до меня, то я пойду, себе такой уголок найду, где можно и утром и вечером пить и никто не станет за это корить. Я вижу, компания моя тебе не годится и ты не умеешь веселиться. Нам с тобою не по пути — посторонись в дай мне пройти. Подсматривать за мной не пытайся и выслеживать меня не старайся!
Говорит аль-Харис ибн Хаммам:
— Тут он покинул меня и пошел, как видно не думая возвращаться; я же в огорченье вздыхал: «Лучше бы вовсе нам не встречаться!»
Перевод В. Кирпиченко
Девичья макама
(сорок третья)
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:
— Зашвырнула меня разлука мучительная, занесло путешествие утомительное в такие места, где мог любой проводник заблудиться, а славный герой — от страха ума лишиться. Растерянный, одинокий, я не стал проклинать свой жребий жестокий, а старался тревоги сердца унять и верблюдицу утомленную не уставал погонять. И выигрыш и проигрыш разом мне выпадали, то надежду дарили, то ее отнимали, а моя верблюдица то как ветер неслась, то шагом плелась, пока солнце не двинулось на покой и свет не померкнул дневной. Я испугался наступления темноты, побоялся нападения войска ночной черноты и не знал, как мне ночь скоротать: то ли верблюдицу привязать, в плащ завернуться и у ног ее на ночлег растянуться, то ли страх превозмочь и наугад погрузиться в ночь.
Пока я обдумывал решение, снимая сливки разумного мнения, вдруг у подножия темной скалы — о чудо! — мне привиделась тень верблюда. Подумал я, что и хозяин верблюда тут же прилег отдохнуть, и к ним поспешно направил свой путь. Оказалось правильным мое суждение, в цель попало предположение: я увидел верблюдицу под седлом, а рядом ее владелец спал, укрывшись плащом. Я решил, что мне подождать придется, пока он от сна очнется, присел у его изголовья — и в тот же час зажглись светильники его глаз. Он чужого почуял, встрепенулся, испуганно отшатнулся и спросил, приглядываясь сквозь мрак:
— Кто ты — друг или враг?
Я сказал:
— Я путник ночной, потерявший дорогу. Помоги мне — и я приду к тебе на подмогу.
Он откликнулся радостно:
— Отбрось тревоги, пусть они сердце не отягчают — ведь не только родичи нас из беды выручают!
При этих словах дружелюбных отошли от меня заботы и к глазам подкралась дремота. Но незнакомец сказал:
— Не хвали ночной переход до утра! [306] Ты согласен, что нам в дорогу пора?
Я ответил:
306
Не хвали ночной переход до утра. — Пословица, аналогичная по значению таким, как «Цыплят по осени считают» и «Не говори гоп, пока не перескочишь» и т. п.
— Согласен, ведь я из тех, которые мнение друга чтут, и буду покорней тебе, чем сандалии, в которые ты обут.
Привлекло его мое поведение, а моя покорность вызвала одобрение, и, чтобы время зря не тянуть, мы отправились в путь, ехали всю тяжелую ночь, седел не покидая, дремоту едва одолевая, пока заря свое знамя не развернула и темноту не спугнула.
Когда же утро с лица своего убрало черное покрывало, разглядел я товарища нежданного, Аллахом мне данного, — это был Абу Зейд, предел надежд и мечтаний лучших, руководитель заблудших. Мы протянули друг к другу руки, как двое любящих, что сошлись после долгой разлуки, а потом свои тайны друг другу открыли и новости сообщили.