Макамы
Шрифт:
— Урожая этого и ты посадил семена, значит, доля, твоя с моею равна. Давай же доходы свои измерим и по-братски разделим.
На две равные кучки монеты они разложили и, друг другом довольные, меж собою мир заключили. Увидев, что закончено дело, к шейху я подошел несмело и сказал:
— Лихая болезнь на меня напала, в жилах вся кровь огнем запылала. Пришел я помощи у тебя попросить — не можешь ли ты мне кровь отворить?
Он пристальный взор на меня устремил и, голос понизив, проговорил:
Не правда ли, славную сцену с сыночком мы разыграли? Притворством своим и обманом мы денег насобирали — Как будто бы вдруг из пустыни в райские кущи попали. Подобного мне витию ты слышал в жизни едва ли! Поверь, что мои заклинанья любые замки открывали, А речи мои колдовские любые умы пленяли. Я знаю, Александрийца [337] еще до меня прославляли, Но он словно мелкий дождик, что шел перед ливнем вначале.337
Александриец — Абу-ль-Фатх аль-Искандерани, герой макам предшественника аль-Харири, Бади аз-Замана аль-Хамадани (968—1007).
Заключил аль-Харис ибн Хаммам:
— Эти стихи вывели правду наружу, и я признал известного ас-Серуджи. Я стал порицать его, что нечестно живет и сыну пример дурной подает. Отмахнулся он от моих упреков и слушать не пожелал намеков. И лишь промолвил, не скрывая укора:
— Разутому всякая обувь впору.
Вид оскорбленный на себя напустил и вместе с сыном прочь поспешил.
Перевод В. Кирпиченко
Харамийская макама
(сорок восьмая)
Передавал аль-Харис ибн Хаммам слова Абу Зейда Серуджийского [338] : «С тех пор как верблюда я оседлал и прощальный взгляд от родных оторвал, стремился я страстно увидеть Басру [339] , потому что во многих книгах читал и от путешественников слыхал, что науки в том городе процветают, красоты взор ублажают, а святыни душу привлекают. Стал я усердно Аллаха просить, чтобы помог он мне на басрийскую землю ступить, в городе Басре расположиться, чудесными видами насладиться.
338
Передавал аль-Харис ибн Хаммам слова Абу Зейда… — Такое начало встречается только в данной макаме, которую аль-Харири сочинил первой.
339
Басра — город в Месопотамии, родина аль-Харири.
Когда же случилось попасть мне в Басру, я понял, что пыл мой не был напрасным:
Сей город — для взоров людских утешение: Манит чужеземца и дарит забвение.Однажды я вышел, когда солнце еще не вставало, но краска ночи уже слиняла, а петушиное пенье рассвет возвещало. Мне хотелось по городу побродить — душу повеселить. Кружил я по улицам и переулкам, сворачивал в закоулки, пока не вышел к большим домам, где обитает племя бану харам. Дворы в том квартале широкие, постройки красивые и высокие, бассейнов с чистой водою много, и к мечети протоптана дорога: людей различных там встретишь, их качества редкостные приметишь.
И чего только нет в этом славном квартале, Удивительней место увидишь едва ли. Там соседи найдутся на разные вкусы: Есть отважные духом, есть слабые трусы. Тот стихами Корана навеки пленился — Этот голосу струн навсегда покорился. Тот для мысли своей ищет путь воплощенья — Этот жаждет богатству найти примененье. Кто прилежно жует, кто усердно читает — Или челюсти, или глаза утомляет. Там беседа ученая за полночь длится — Тут поет, словно птица, красотка-певица, Кто учения сладостный плод пожинает, Кто, с деревьев срывая, плоды пожирает. Можешь там приобщиться к мужам богомольным, Можешь вдосталь упиться напитком крамольным. Можешь там обрести и пристойного друга, И такого, что чашу пускает по кругу.Целый день по улицам я скитался, красотами любовался. Когда же солнце склонилось к закату, я увидел мечеть, убранную богато. Но самым лучшим ее украшением были люди, достойные уважения, — ученые этой земли; сидели они в мечети и о грамматике спор вели. К ним поближе решил я расположиться — не для того, чтобы к мудрости приобщиться, а чтобы тучу их щедрости заставить дождем пролиться.
Но тут прозвучал муэдзина призыв, все пошли на молитву, спор прекратив, в ножны мечи вложив. Встали все по местам, вышел вперед имам [340] , и меня отвлекло послушание от добывания пропитания, а земные поклоны — от поисков богачей, к беднякам благосклонных.
340
Имам — см. примеч. 201 к макаме 29.
Когда же люди собирались пойти домой, выполнив долг священный свой, выступил вдруг человек средних лет, солидного вида, красиво одет и обратился к собранью учтиво с такою речью красноречивой:
— О соседи, вы ближе мне, чем родня, ваши жилища — прибежище для меня, с вами в отчий дом превратилась чужбина, как для Мухаммеда — Медина [341] . Знаете ли, что платье благочестивых деяний лучше самых роскошных одеяний, что в этом мире лучше быть без одежды, чем на будущий мир потерять надежду, что вера — самый мудрый совет, что в ней одной — направляющий свет? Наставник достоин уважения, как и тот, кто просит его наставления. Твой брат настоящий — кто тебя укоряет, а не тот, кто всегда извиняет. Тот истинный друг, кто правду не скроет, а не тот, кто ошибки твои покроет.
341
…в отчий дом превратилась чужбина, как для Мухаммеда Медина. — Намек на хиджру (переселение) Мухаммеда из Мекки в Медину (тогда — Ясриб). Жители этого города стали ближайшими сподвижниками пророка.
И ответили ему присутствующие:
— О любящий друг, о друг наш любимый! Желание наше неутолимо: раскрой нам смысл твоих загадочных слов, сними с них искусно расшитый покров. Скажи, что ты хочешь от нас, — и просьбу твою мы исполним тотчас. Клянемся тем, кто нам дружбу твою подарил и нами семью тебе заменил, мы поможем тебе, чем сумеем, — ни советов, ни денег не пожалеем.
Он ответил:
— Пусть Аллах за добро вас наградит и от зла оградит! Не исходит из ваших душ кривды туман, не грозит собеседникам вашим ложь и обман. Не разочаруется в вас тот, кто в чем-то сомневается, — любая тайна вам открывается. Я скажу вам о том, что грудь мне терзает и терпенье мое истощает. Когда вы услышите об этом, помогите, прошу вас, мне добрым советом.
Знайте, однажды в годину ненастья, когда меня одолело злосчастье, я поклялся Аллаху, что праведно буду жить, обет ему дал вина не пить: не запасать его, не покупать, в компании пьяных не бывать. Но душа-соблазнительница мне нашептала и страсть-губительница подсказала старых приятелей навестить и снова по кругу чашу пустить. И вот я достоинство потерял — до потери сознанья вино сосал. Все чаще седлал я коня хмельного, чтоб о клятве забыть, напивался снова и снова. Подчиняясь шайтану, каждый вечер бывал я пьяным: даже в четверг я в вине утопал и в Светлую ночь [342] , словно мертвый, спал. Но вот меня охватило унынье, в нарушении клятвы я каюсь ныне: куда меня увлекло вино? Неужели нет дороги иной?.. Терзает меня великий страх, что за отступничество накажет Аллах.
342
Светлая ночь — ночь на пятницу.
Продолжал Абу Зейд:
— Когда так жалобно закончил он речь, желая сочувствие в людях разжечь, я сказал себе: „Абу Зейд, не зевай, такую добычу не потеряй — засучи рукава и начинай!“ И я решительно поднялся, сквозь круг стоящих стрелою прорвался и сказал:
О муж достославный, ты ищешь того, Кто снял бы с тебя кладь греха твоего. Ты в думах тяжелых проводишь всю ночь, Но знаю я средство, чтоб делу помочь, Прошу я, послушай печальный рассказ — Я горе свое изложу без прикрас: В Серудже преславном я некогда жил, Меня почитали — богатым я был. К себе каждый день я гостей собирал, Что тратил на них — никогда не считал. Моим достояньем и гость мой владел — Я щедростью честь охранить захотел. В мой дом бедняки приходили толпой — Имущество тает, а я как слепой. На видных местах я огни зажигал, Всю ночь их тушить никому не давал, Чтоб видели путники: в доме моем Найдут они кров и радушный прием. Лишь молнии в тучах моих заблестят — С надеждой на ливень все в небо глядят. И каждый рассчитывать мог на успех: Кремень мой рассеивал искры для всех. И долго удача дружила со мной, Доволен я был благосклонной судьбой, Но волей своею Аллах изменил Все то, к чему в жизни меня приучил: Послал испытания тягостный час — Румийцы [343] внезапно напали на нас. Они налетели, как злой ураган, И начали грабить дома мусульман, И скот угоняли, и жен брали в плен — Богатство мое обратилося в тлен. Теперь я изгнанник в родной стороне, Бродить без приюта приходится мне. И тяжкое горе я в сердце ношу: Давал я когда-то, а нынче прошу. В такую жестокую впал я нужду, Что гибели, как избавления, жду. Беда никогда не приходит одна: Любимая дочка моя пленена — И требуют выкуп румийцы за дочь, Но кто бесприютному может помочь? К тебе я взываю: меня не гони, А помощи руку скорей протяни! Судьба надо мною насилье чинит, Твоя лишь десница меня защитит! Избавить от рабства мне дочь помоги: Терзают ее нечестивцы — враги… Так щедростью грех ослушания смой — И вновь обретешь ты желанный покой! Несчастному помощь решив оказать, Ты можешь прощенье у бога снискать: Коль щедрый покается в прошлых грехах, Его покаянию внемлет Аллах! Хотя и в стихах я совет тебе дал, К Аллаху я правильный путь указал [344] . Совет мой от самого сердца идет — Спасибо скажи: он ко благу ведет. И щедрость такую сумей проявить, Чтоб было легко мне тебя похвалить!343
Румийцы. — Так арабы называли византийцев.
344
Хотя и в стихах я совет тебе дал… — Намек на слова Корана о том, что поэтам следуют лишь заблуждающиеся (сура 26, ст. 221—226).