Чтение онлайн

— Дворцы, товарищ командир! — уверяет Коля Захаров.

Макей покуривает трубочку и, чуть улыбаясь, критически осматривает каждую деталь.

— Дворцы не дворцы, а добрые землянки.

— Гитлеру бы в этих дворцах жить, — ворчит Демченко.

— Гармонь у него стала хрипеть, — говорит Саша Прохоров Макею. — Не в духе нынче наш Демченко.

— А у меня вон комиссар совсем голос потерял.

Демченко воткнул топор в дерево, выпрямился. В чёрных больших глазах его — осуждение. Макею даже стало неловко. «Эк, разобрало его!»

— Товарищ командир, — заговорил Демченко дрожащим голосом. — Человек и без голоса остается человеком, а гармонь без голосов — чемодан или, скажем лучше, мешок для эн–зэ{Неприкосновенный запас.}.

— Комиссару без голоса тоже нельзя. Кто в тебе сознательность воспитывает? Комиссар. Кто тебя сделает добрым воякой? Опять же комиссар. Ты без него — нуль без палочки, дьявол ты чубастый! Комиссар или парторг, скажем, — это душа партизанского отряда. Ты понял это?

— Конечно, понял, — как-то вяло отвечает Демченко. Он совсем не понял, за что его отругал Макей и зачем он так много говорил о комиссаре. И парторга Пархомца тут же приткнул. Ему просто было до слёз жаль гармонь — вот и всё.

К нему подошёл Иван Свиягин, обнял его за плечи.

—Ты что, Федя? Брось!

— Гармонь жаль.

— Достанем мы тебе гармошку, — по–своему утешает его Захаров, — нам самим без неё невозможно жить. Кроме того, как никак, у тебя теперь винтовка есть.

Это был тонко рассчитанный ход. Захаров попал в цель: после баяна Демченко ничего так не ценил, как винтовку. Он на дню раза два чистил её, то и дело сдувал с неё пыль и всё спрашивал, хорошо ли она выглядит. При последних словах Коли Захарова Демченко улыбнулся.

— Я сейчас приду, — сказал он.

— Винтовку пошёл проверять, — засмеялся кто-то добродушно.

— Товарищи строители! — провозгласил Иван Свиягин. — Сюда!

Когда вокруг него собралось человек десять, он предложил в ближайшую боевую операцию достать Феде баян.

Мать Брони Щепанек умерла незадолго до войны и Броня оставалась единственной радостью для отца, еще не старого человека, видного советского работника. В свободные минуты, хотя таких было очень мало, отец гладил её золотистые волосы и молчал, отдаваясь воспоминаниям о прошлом.

— Мне сегодня, папа, Макей письмо прислал, — сказала однажды Броня, прерывая воспоминания отца.

— Что он пишет?

— Окончил школу, собирается заехать к нам в Кличев, — смущённо закончила Броня.

Отец рассмеялся. Броня вспыхнула и почему-то закрыла лицо руками.

Но началась война. Макей не приехал. Не стало отца — он с группой своих товарищей пал в неравном бою с врагом. Рухнуло всё. Появились чужие люди.

Однажды Броня пришла на могилу отца и её арестовали. Девушку грубо втолкнули в кабинет начальника полиции Макарчука. Над ним висел большой портрет Гитлера. Как она ненавидела этого людоеда! Он её, видимо, тоже ненавидел. С портрета на неё смотрели холодные злые глаза. Броня брезгливо отвернулась и встретилась с глазами живого человека, в которых было не больше тепла. Она отвернулась и от него. Но это был живой человек, и, кроме того, начальник полиции. Громким неприятным голосом он пригласил её сесть:

— Прошу. Как вы себя чувствуете, панна Щепанек?

Броня метнула на него удивлённый взгляд. Перед ней был человек с лихо закрученными усами и русой козлиной бородкой. На нём чужой чёрный мундир с вражеской эмблемой на правой стороне груди. Каким противным показался Броне этот палач. Его маслянистые глаза, гладко причёсанные назад волосы — всё отталкивающе действовало на Броню, вызывало отвращение.

Макарчук кивком головы и еле уловимым движением длинных бровей удалил полицейского, который привёл сюда Броню. Они остались одни. Начальник полиции держался с важностью, но довольно почтительно.

Он дал понять Броне, что хорошо знал её отца, да и её, Броню, видел как-то до войны, когда заезжал к ним. Броня не помнила, чтобы такой человек был когда-нибудь у них. И вообще она не допускала мысли о том, чтобы в нашей стране могли быть подобные типы. «Как глупо он играет», — подумала она и задумалась. Из этой задумчивости Броню вывел резкий голос сидящего перед ней человека.

— А не помните ли вы Степана Павловича Лося?

Лицо девушки как-то сразу просветлело. «Ах, это тот молодой человек! Она ещё подарила тогда ему свой платочек. Как это давно было!» Да, она помнила его, но решила об этом не говорить и отрицательно покачала головой.

— Его я тоже знал, — сухо, словно на что рассердись, сказал Макарчук. — Вы молода, красива, — продолжал он, и в голосе его зазвучали новые, душевные нотки. — В концлагере вы погибнете. Но прежде чем отправиться на тот свет, вы пройдёте через постели многих немецких солдат, станете жертвой их похоти.

При последних словах девушка едва не лишилась * чувств. Смертельная бледность покрыла её лицо. Макарчук, напугавшись за неё, привстал, но Броня быстро пришла в себя.

— Вот видите, — сказал проникновенным голосом начальник полиции, — как это ужасно. А я вас могу оградить от всего этого.

— Чтобы сделать меня жертвой своей похоти! — воскликнула девушка, краснея от стыда и гнева. Уткнувшись лицом в платок, она разрыдалась:

— Что с нами сделали! Что с нами сделали! — рыдала она, не видя уже выхода из ужасного положения.

— Что с нами сделали! — прошептал Макарчук бледными дрожащими губами. Отвернувшись, он громко высморкался в платок. Мельком, углом глаза сна увидела голубой с красной каёмкой платок и вздрогнула. Что-то знакомое было в этом платке. Но разве мало на свете таких платков? «Да, но как же этот платок мог попасть в руки палача? Ведь это мой платок!» — думала она, рыдая ещё громче.

Целую неделю водили Броню на допрос к начальнику полиции. Ей угрожали пытками, концлагерем, кричали на неё. Особенно бесновался молодой полицай с чёрным, как у цыгана, лицом, с улыбкой, открывавшей оба ряда редких жёлтых зубов:

— Разрешите, господин начальник, запустить ей под ногти иглы. Хорошее средство! Сразу на всё согласится, — говорил он, скаля свои редкие жёлтые зубы и кося на Броню хитрые смеющиеся глаза.

Чего от неё добиваются? Этого Броня не моГла бы сказать. Начальник полиции требовал, а чаще упрашивал, чтобы она осталась работать у него машинисткой. Им позарез нужна машинистка и, в конце концов, онч силой заставят её сесть за работу.

— Вот «Ундервуд», — говорил устало Макарчук. — Садитесь и пишите! Прекратите истерику. Многие, может быть, обрядились сейчас в чужие перья.

«Как странно он говорит», — подумала Броня. А Макарчук вдруг закричал:

— Садитесь! Делайте то, что вам приказывают.

Броня села за пишущую машинку. Слёзы градом катились по её лицу. Макарчук продиктовал ей какое-то отношение. Смысл его не доходил до сознания Брони. Она автоматически ударяла по клавишам букв. Работа на время отвлекла её от горестных дум.