Чтение онлайн

Над шалашами партизан–макеевцев нависла тёмная декабрьская ночь. Глухо и протяжно гудит Усакинский лес. Время от времени откуда-то, сквозь этот немолчный гуд, доносятся то близкая пулемётная стрельба, то да лёкие орудийные выстрелы, иногда низко, над самыми верхушками сосен проходит невидимый немецкий самолёт. Партизаны так привыкли ко всему этому, что, кажется, ничего уже не замечают. В шалаше от раскалённого железа печурки угарно, душно. Но тепла нет. Клубы табачного дыма лезут в носоглотку. Некурящий Иван Свиягин задыхается. Но он неутомим, он всё рассказывает и рассказывает. Завернувшись в шубы и полушубки и сгрудившись вокруг раскалённой печурки, ребята с восхищением слушают рассказчика.

— Сидит это русский Иван в ресторане и, как водится, закусывает. Конечно, не без водочки. Смотрит; напротив за столиком два немца. Они тоже выпивают. «Что же, —думает Иван, —пущай хоть и немцы, а тоже выпить, видать, не дураки». Только видит, пьют они чудно: выпьют рюмку, поднимут палец и смотрят на него. Выпьют и опять смотрят на палец. «Фу ты, пропасть! — думает Иван, — что же это означает? Может, пыль мне какую хотят в глаза пустить? Ну, да и мы не лыком шиты». Сказал это Иван и, опрокинув себе в рог стакан водки, поднёс к глазам ладонь с растопыренными пальцами. «Смотри, смотри, что это русский Иван делает?» — лопочут меж собой немцы. Лопочут, а в толк никак не возьмут Тогда спрашивают Ивана: «Что это ты, русс, делаешь: выпьешь стакан и на все пальцы смотришь?» «А вы чего, — спрашивает он их, — рюмку выпьете и на палец глядите?». «А мы, — отвечают они, —выпьем рюмку и смотрим на палец, как только он станет двоиться, так мы с Фрицем аллее, то есть всё, не пьём больше». «Ну, а я, — говорит Иван, — выпью стаканчик и смотрю на всю пятерню. Как, значит, не будет видно ни единого пальца, так шабаш!»

Взрыв хохота покрывает последние слова рассказчика.

— Вот это размах!

— Чисто русский. И так ведь во всём, — заметил серьёзно Митрофан Миценко, гладя рукой своё прыщеватое лицо.

Случайно оказавшийся здесь комиссар Сырцов сказал, как всегда, с улыбкой:

— Послушаешь вас, так можно подумать, что русские несусветные пьяницы!

— Ну, товарищ комиссар! — недовольным тоном ответил ему Данька Ломовцев, страшно любивший веселые рассказы. Он увидел в словах комиссара намерение положить конец анекдотам.

Комиссар, словно не слышав слов Ломовцева, продолжал:

— Всё это, друзья, пустопорожнее зубоскальство. Почему бы не заняться вам чем-нибудь полезным? Почему бы, например, тебе, Свиягин, не рассказать о наших писателях, почему бы не провести беседу по истории нашей Родины? Да мало ли, действительно, интересного и полезного на свете!

— Можно, товарищ комиссар, — проговорил в смущении Свиягин, и лёгкий румянец покрыл его бледные щеки.

Странный это был человек: смелый в бою, резкий в суждениях, но стыдливый, как девушка, особенно тогда, когда слышал о себе лестные отзывы. Сам Свиягин уже давно стал замечать, что партизаны все менее охотно слушают его анекдоты.

И вот от побасёнок и анекдотов Свиягин перешёл к пересказу целых повестей и книг, прочитанных им до войны. Иногда на смену ему выступает Александр Байко, имеющий, как и Свиягин, высшее образование. В долгие зимние вечера при свете коптилки или огарка самодельной сальной свечи партизаны, затаив дыхание, слушают рассказы о глухой вражде Печорина с Грушиицким, о благородном Гринёве, о мятежном и отважном Дубровском, о Павке Корчагине, о суровом Тарасе Бульбе, убившем своего любимого сына, который изменил родине, о Павле Власове, о героях гражданской войны, о Ленине и Сталине.

По заданию комиссара, командир разведки Василий Ерин, смуглый высокий паренёк, привез Краткий курс истории партии.

— Вот, бери! — сказал Сырцов Свиягину, подавая ему книгу. — Назначаю тебя пропагандистом. Ты — коммунист, грамотный.

С этого времени начались занятия в политкружке.

Видные роли в партизанском отряде играют люди, пришедшие с Сырцовым. Все они не только по возрасту старше костричан, то есть хлопцев, пришедших с Макеем, но и значительно опытнее их в военном отношении: они прошли хорошую выучку в Красной Армии, большинство имело военные звания, пусть невысокие. Василий Врин — младший лейтенант, Александр Прохоров — интендант второго ранга, Николай Захаров — старшина, Митрофан Миценко и Иван Великанов — сержанты. Александр Догмарёв и Михаил Бабин были ефрейторами и с гордостью носили это звание.

— Ефрейтор Догмарев явился по вашему приказанию!

— Ефрейтор Бабин прибыл в ваше распоряжение!

Так обыкновенно рапортуют они, стоя с сияющими глазами перед Макеем. Оба они всем видом своим выражают готовность броситься и в огонь, и в воду, если это прикажет командир.

Появились в отряде Иван Пархомец и Николай Бурак, имевшие звание младших политруков. Это веселые, общительные и боевые ребята. Они сразу стали любимцами всего отряда. Потом пришёл Алексей Байко, а спустя месяц—два, в отряде появился Иван Свиягин.

Особую расторопность и сообразительность в новых условиях показал Митрофан Миценко. Макей сразу отличил его, назначив своим адъютантом.

— Выбор удачный, — сказал Сырцов, которому было приятно, что командир отличил его друга. — Но за ним нужен глаз да глаз. Парень своевольный.

— За своевольство бьют и плакать не велят, — сказал Макей, весело подмигивая, — хлопец он ладный, а главное — не трус.

На адъютанта командира партизанского отряда возложены разнообразные функции: он и телохранитель командира отряда и ординарец его, а когда нужно и отрядом командует от лица своего командира. Ему же командир поручает проведение несложных боевых операций: арестовать или уничтожить какого-нибудь агента гестапо, возглавить диверсионную группу по взрыву вражеского эшелона, подбить немецкого мотоциклиста.

Вооружение у партизан в это время было самое жалкое: винтовки, обрезы, охотничьи ружья. Саша Прохоров, например, имел широкоствольную ракетницу воронёной стали. Носил он её с особым форсом, за поясом, на самом животе. Впрочем, у этого человека, со слегка оттянутым подбородком, всё построено на форсе: кожаная куртка с зелёными интендантскими петлицами и портупеей, заломанная фуражка с чёрным артиллерийским околышем. Всем своим хвастливо залихватским видом он как бы кричал: «Смотрите, какой я герой!» И многие, глядя на него, говорили: «Геройский парень!» Между тем, перед каждой боевой операцией у него вдруг поднималась температура и лицо становилось бледным, как у мертвеца.

Но рекорд по вооружению побил Данька Ломовцев: у него ржавая, тяжелая секира, с какой, наверное, ещё прадеды ходили на сечу. На двадцать человек в отряде Макея восемь винтовок, девять обрезов, один ручной пулемёт Дегтярева, два пистолета (у Макея и Сырцова), ракетница, секира, у Феди Демченко гармонь и у каждого, сверх всего прочего, ненависть к захватчикам.

Когда хлопцы–макеевцы, вдоволь наспорившись, умолкали, выступала на сцену гармонь. Мечтатель Федя Демченко с чёрной шевелюрой и большими карими глазами, устремлёнными куда-то вдаль, разводил меха гармони и она, хватая за сердце, рыдала:

Как-то Свиягин написал стихотворение. Оно всем понравилось.

— Вот, Демченко, — сказал Макей, — музыку бы к этим словам.

— Эх, ловко! — одобрили эту идею хлопцы.

Гармонист задумался.

— Попробую, — сказал он командиру, и, забившись в угол, начал перебирать лады баяна. Долго ловил он всё ускользавший от него напев. Партизаны чувствовали всю важность и торжественность момента и старательно молчали, чтобы не помешать Феде. Три дня он почти не вылезал из шалаша, не выпускал из рук гармони. На третий день, поздно вечером, он вылез из своей берлоги и, присев на сваленную бурей сосну, корни которой торчали к небу словно обрубки пальцев, тихо запел. Весть о том, что Демченко положил на музыку новую песню, мгновенно облетела лагерь. Скоро собрались все вокруг Демченко. Тут же был Макей и Сырцов. По просьбе командиров гармонист запел снова — уже в который раз!