Чтение онлайн

Но предупреждение было слишком запоздалым; высокий лоб разведчика, обрамлённый пышной шевелюрой рыжеватых волос, уже стукнулся о перекладину. Потерев ушибленное место, он сказал, смеясь:

— До свадьбы заживёт.

И впервые Даша, глядя на этого добродушного высокого хлопца, рассмеялась. Она разрумянилась и всё время, пока сидел у них гость, лукаво наблюдала за этим неуклюжим, но симпатичным парнем, простодушно -улыбавшимся всему. И только сейчас она обратила внимание на то, что сквозь густые, хмурые ели, похожие на китайские пагоды, пробивается золотой сноп лучей жаркого июльского солнца, и все лесные жители на разные голоса прославляют радость жизни в своих любовных игрищах.

Хорошо летом в лесу, особенно на восходе солнца! Неумолчно поют звонкоголосые зяблики, томно воркуюг сизые лесные голуби, деловито стучат пестро–нарядные дятлы, тяжёлым трудом добывая себе пищу, звенят сойки, призывно токуют самцы–тетерева, и к ним с упоительным свистом слетаются стосковавшиеся о материнстве чёрные тетёрки, словно цыплята, потерявшие клушку, жалобно пищат рябчики. И вдруг где-то дико, по–кошачьи, прокричит непоседливая иволга, чтобы, перелетев на другое место, громко и тоскливо свистать на весь лес.

Парень с удовольствием просидел около Даши почти до обеда. По правде сказать, и для хозяев это время пролетело незаметно. Разведчик рассказывал им о своих приключениях, каждое из которых стоило бы целой повести. Правда или нет, но когда он ещё дома был, старший брат говорил ему: «Я человек сговорчивый, простой Я для брата на всё готов. Вот хотя бы насчёт войны: или я останусь дома, а ты, Иван, пойдёшь на фронт, или ты пойдёшь на фронт, а я останусь дома. Мне, говорит, всё едино».

— Ну, думаю я, у братана жена и шесть огольцов. Куда ему на войну? Тяжело ему. Пусть, думаю, пока сидит дома. Вот я и здесь, в партизанах.

— А где теперь твой брат?

Этот вопрос неожиданно вызвал резкую перемену в разговоре. Парень глубоко вздохнул:

— Немцы повесили его. Листовки советские распространял. Да… — в раздумье закончил он и вздохнул. — А можно у вас закурить?

— Пожалуйста, пожалуйста! — сказали Броня и Мария Степановна, украдкой вытирая платком навернувшиеся на глаза слёзы. Жаль им стало почему-то неизвестного им старшего «братана» этого весёлого парня. Шестеро «огольцов» остались без отца. Тяжеленько придётся им!

— Придут наши, помогут, — сказала убеждённо Даша.

— Это само собой. Ну, я заболтался. До свидания! — сказал он, грустно улыбаясь. — Начали мы тут за здравие, а кончили за упокой. Выздоравливайте, Дашок, чтоб к следующему моему возвращению из разведки быть на ногах!

— Если возвратишься через год, — сказала Мария Степановна, смеясь, — так и замуж её отдадим.

— Не успеете! В субботу буду у вас, — сказал он и, взглянув на Дашу, шумно вздохнул и вышел, опять стукнувшись головой о низкую перекладину.

А в субботу лагерь был потрясён страшной вестью: весёлый разведчик Иван Шиш, раненный фашистами в ногу, расстрелял все патроны и, не желая сдаваться врагу живым, йодорвался на собственной мине. Товарищи привезли в лагерь изуродованное тело отважного партизана.

Смело действовал отряд Макея в Орловской области. Гитлеровцы даже повели разговор о большевистских полчищах, пытающихся прощупать несокрушимую «эластичную оборону» немецких войск. Макей торжествовал. И даже тогда, когда немцы загнали его однажды в болото, он радостно думал: «А всё-таки мы вам дали понюхать партизанского пороха!»

— Ну, что, кацо, плоха?! — лукаво улыбался комиссар и, трогая задумавшегося Макея за плечо, трунил чисто по–кавказски: -— Эй, хитрый авчина, Макэй, кабы тэбя нэмцы в чёрную дубку не атдали.

— Живы будем — не умрём, комиссар!

И вдруг он бросился в сторону и, сняв фуражку и махая ею в воздухе, крикнул:

— Не туда, не туда! Ропатинский! Мины! Дьявол!

Ропатинский не слышал.

— Костик, — позвал Макей. — Беги и скажи этому дурню, чтоб сюда шёл. Минное поле там, — стонал Макей, бледнея.

Группа партизан, с Ропатинским во главе, посланная в боковое охранение, неожиданно налетела на минное поле, оставленное немцами в виде ловушки. Об этой ловушке случайно проведал Макей и занёс это страшное место к себе в километровку. Ропатинскому он трижды толковал, чтобы тот, как только минует мостик через лесную речушку, забирал левее. И всё же Ропатинский повёл группу прямо. Балда! Макей с ужасом ждал взрыва и с нетерпением смотрел на маленькую худенькую фигурку мальчика, бегущего по его приказанию за группой Ропатинского.

Вдруг воздух сотрясся от громкого взрыва. Макей не вытерпел и побежал к месту взрыва. Костик подбежал как раз в тот момент, когда Сережа Добрынин отлетел далеко назад и упал на спину с окровавленным лицом.

— Что?! Что?! — кричал в волнении Макей над Добрыниным. — Жив, друг? — спрашивал он, трогая голову партизана.

— Жив. Но я ничего не вижу, — сказал слабым голосом раненый и вдруг раздирающим душу голосом закричал :

— Глаза?! Где мои глаза, братцы?!

— Доктора! — простонал Макей, у которого вдруг мелкой дрожью затряслись челюсти.

— Я здесь, — отозвался доктор Андрюша, наклоняясь над Добрыниным, — Серёжа?

— Андрюша, как?

— Пустяки! У тебя маленькая ссадина на щеке. Глаз не задело. На худой конец лишь щека будет слегка подсинена. Просто будешь меченый и, значит, не пропадёшь.

— Слышал я, Андрюша, от старших, — сказал с кривой улыбкой Добрынин, — что и меченых овечек волк таскает.

— Ерунда. Всё обойдётся.

— Честно скажи, Андрюша. Конец? Куда я без глаз? О–о! — стонал больной.

— Говорю тебе, что глаза у тебя не повреждены.

— Но ведь я ничего не вижу, Андрюша!

— Как?

Доктор Андрюша зажёг спичку и пламя её поднёс к глазам Добрынина. Макей видел, как дрогнула рука Паскевича и понял, что Добрынин говорит правду, что случилось что-то непоправимое, ужасное. Андрей встал, лицо его было бледно. Он в недоуменья пожал плечами, и, обращаясь не столько к Макею, сколько к самому себе, медленно проговорил:

—Ничего не понимаю. Глаза целы, но он, действительно…

— Ропатинский, за мной! — грозно крикнул Макей и лицо его сделалось злым.