Чтение онлайн

* * * Его провели в комнату, маленькую, но светлую. По прозрачному исхудавшему лицу мальчика на койке в углу, его почти невесомым рукам, лежавшим поверх одеяла, Панов сразу понял, что Миша был прав. Но отступать было уже некуда. Он провел рукой над головой больного и невольно сморщился -- в ладонь полыхнуло так, что закололо в пальцах. Дальше можно было уже не обследовать, но добросовестно довершил начатое. Злое пламя билось только под теменем мальчика, но и этого было достаточно. Он уже привычно окутал этот огонь холодом, истекавшим из его рук, даже сделал это старательней обычного. Но усыплять больного не стал. Тот, в свою очередь, внимательно следил за его движениями. В глазах его сиял такой свет, что Панову стало как-то неловко. Ему уже не раз за эти недели доводилось встречаться с обреченными людьми; всегда это было неприятно и тягостно. В этот раз было иначе: он уже мог уходить, но почему-то не хотел этого. И он присел на стул рядом с койкой.
– - Ну что?
– - спросил больной. Голос у него был тихий, но звучный. Панов виновато развел руками.
– - Безнадежно? Он молча кивнул. Почему-то сейчас он чувствовал себя неспособным на обычную успокаивающую ложь.
– - Говорил я ему!
– - с легкой досадой сказал мальчик, и Панов понял, что это он об отце.
– - Знаете, сколько тут до вас побывало всяких...
– - он замялся.
– - Шарлатанов?
– - подсказал Панов. Мальчик в знак согласия закрыл и снова открыл глаза.
– - И я такой же?
– - Нет... Вы -- нет, -- медленно выговорил больной.
– - Я ощущал, как от ваших рук исходило... И боль совсем пропала. Знаете, хуже всего -- это боль. Просто невозможно. У родителей все деньги ушли на обезболивающие. Отец и машину продал...
– - Больше не будет болеть, -- заверил Панов.
– - Совсем? Он кивнул.
– - Хорошо. Жаль только, что вы так поздно. А то у них, наверное, даже на похороны не осталось... Панов сглотнул. Мальчик проговорил это спокойно и деловито -- словно речь шла о ком-то другом.
– - Тебя как зовут?
– - спросил он больного.
– - Игорь. А вас?
– - Дмитрий Иванович.
– - Приятно было с вами познакомиться.
– - Мне тоже, -- невольно отозвался он и вдруг спросил: -- Тебе не страшно?
– - Нет, -- спокойно ответил Игорь.
– - Было немного в самом начале. Потом прошло. Плохо только, что это так долго. И родителей жалко: мама плачет, отец бегает, экстрасенсов всяких ищет...
– - Теперь уже недолго, -- неожиданно для себя заверил Панов.
– - Я знаю, -- мальчик еле заметно улыбнулся.
– - Я это сегодня понял. Знаете, мне сон приснился: свет вокруг, такой яркий-яркий, и кто-то в белом меня зовет. Было хорошо и совсем не страшно. Мне даже стыдно стало, что я когда-то боялся. Человек не должен этого бояться...
– - Это еще апостол Павел говорил, -- подтвердил Панов.
– - Вы -- верующий?
– - спросил Игорь.
– - Не знаю, -- пожал он плечами.
– - Крещеный. В детстве бабушка учила меня молиться, но потом я все забыл. И только раз, мне тогда было двадцать пять, вспомнил те молитвы.
– - Почему?
– - У меня был аппендицит и меня везли на операцию. Было очень страшно.
– - Все прошло нормально?
– - Не совсем. Хотя мне потом говорили, что случай был самый банальный. Но... Оперировал какой-то практикант, который все время пытался мне что-то не то отрезать. Хорошо рядом опытный врач стоял... Мальчик улыбнулся: -- Наверное, вы это чувствовали, поэтому и молились, -- подытожил он.
– Знаете, я тоже раньше читал Библию и не понимал. И сейчас не все понимаю. Чувствую только, что за этим стоит нечто очень большое, даже великое. Человеку это тяжело постичь, поэтому, наверное, все и верят по-разному.
– - А родители твои?
– - Раньше не верили, но как я заболел...
– - Игорь повернул голову, и Панов увидел в углу комнаты несколько икон.
– Это хорошо -- так им будет легче все перенести. Только вот отец мучается, считает, что это его Бог наказал.
– - Почему?
– - Это давно было. Я только родился, отец с друзьями выпили с радости, и самолет к вылету он плохо подготовил. Тот и разбился -- людей много погибло. Следствие вины отца не установило, а сам он не признался -- боялся мать одну с маленьким оставить. Он мне сам все рассказал, стоял тут на коленях и плакал...
– - А ты как считаешь?
– - Я думаю, что он ошибается, -- Игорь вздохнул.
– - Я считаю, что это было бы слишком просто. Как в американских фильмах: провинился -- получи наказание. Мне кажется: Бог наказывает по-другому. Вы ему скажите, чтоб не мучился, -- внезапно попросил он, -- вам он поверит. Панов кивнул.
– - Сам я долго думал, -- продолжил Игорь, глядя на него своими сияющими глазами, -- почему мне такое? Почему сейчас, так рано? И долго не находил ответа. А потом вдруг подумал: хотел бы я прожить такую жизнь, как мой отец? И понял, что нет. Так может Бог просто спас меня, и это не наказание, а милость? Знаете, даже странно как-то: в Библии ясно написано, что человек не умирает совсем -- просто переходит в другую жизнь. А люди почему-то боятся. Плачут, по врачам бегают, целителям; готовы все отдать, чтобы промучаться здесь, на земле, еще немного. Странно, да?
– - Они, наверное, не верят в то, что здесь все не кончается.
– - И я так думаю, -- согласился мальчик.
– - А вы вот верите? Панов снова кивнул.
– - Вот видите! Это же так просто -- понять. Ведь если там ничего нет, то жизнь здесь теряет всякий смысл: зачем учиться, строить дома, покупать вещи... Ведь тебя скоро не станет, и все -- зря! Для чего тогда? Как это люди этого не поймут? Мальчик устало прикрыл глаза.
– - Хочешь уснуть?
– - Да, наверное. Устал. Хорошо, что мы с вами встретились и поговорили. Ведь так? Панов кивнул в очередной раз и положил руку на его лоб. Мальчик медленно закрыл глаза и задышал тихо и ровно. Легкая улыбка застыла на его губах. Панов встал и осторожно вышел. Полковник ждал его в коридоре. Глянул вопрошающе. Панов покачал головой. Полковник опустил взгляд.
– - Не мучьте его больше, -- Панов положил ему руку на плечо.
– - И не водите никаких экстрасенсов -- не поможет. И лекарств больше не надо -- он одной ногой уже там. Полковник задавленно всхлипнул.
– - И сами не мучайтесь -- это не ваша вина. Тот самолет разбился совсем по другой причине. (Полковник поднял глаза -- они у него стали огромными.) Держите, -- Панов сунул ему в руку комок купюр, оставленных бугаем с видеокассетой, -они кстати оказались в кармане.
– - Вам скоро понадобятся...
– - За что?
– - полковник смотрел на него, потрясенный.
– - За сына, -- коротко ответил Панов...

11.

Быть сиделкой оказалось делом не утомительным, хотя достаточно скучным. Когда главврач, вызвав ее в кабинет, объяснил, чем ей придется заниматься в ближайшие недели, Вика было вспыхнула и попробовала отказаться. Но главврач повысил голос, а потом протянул ей деньги -- она и согласилась. Ссориться с начальством ей не хотелось, деньги были нужны и, кроме того, все (о чем они с главврачом прекрасно знали оба) было ненадолго. Она спала в комнате девочки -- так потребовал хозяин дома -- сюда же им обоим приносили еду. Несколько раз в сутки она делала Вете обезболивающий укол -- в этом и заключались основные ее обязанности. С уколами поначалу обстояло плохо -в клинике инъекции были делом медсестер, а она шприц в руках не держала давно -- так что Вете пришлось немного поплакать. Потом она наловчилась, и девочка уже хныкала. Они почти не разговаривали. Девочка большую часть времени спала, а, пробудившись, требовала мультики. Она включала ей телевизор или видеомагнитофон, изредка читала книжку. Книжки Вета, впрочем, больше любила листать сама, с интересом разглядывая яркие картинки. После этого ей обычно хотелось рисовать; Вика усаживала ее в кроватке, приносила специальную доску, альбом, карандаши, фломастеры... Девочка с полчаса усердно корпела над листом бумаги, но это занятие сильно утомляло ее. Вскоре она сбрасывала все в сторону, и клала голову на подушку. Вика убирала рисовальные принадлежности и накрывала девочку одеялом.

Она не чувствовала к этому ребенку особой привязанности - для нее Вета была обычной пациенткой, как и те дети, что остались в клинике. За несколько лет работы врачом Вика, как и ее старшие коллеги, привыкла к болезням и смерти и считала их обычными спутниками своей работы. К некоторым из своих маленьких пациентов она относилась лучше -- тем, кто был ей более симпатичен -- к другим хуже. Но все они были ее пациентами, не более. А в ее отношение к Вете примешивалось еще чувство, которое каждый врач испытывает к человеку обреченному, -- досада, смешанная с ощущением профессиональной беспомощности. Поэтому так и не любят обреченных в больницах... Из развлечений в этом большом и скучном доме были лишь книги да телевизор. Несколько книг она привезла с собой, когда ее ненадолго завезли домой -- за необходимыми вещами. Скоро она перечитала их все. Телевизор она включала, когда девочка спала. Здесь было много видеокассет, преимущественно с мультиками и детскими фильмами, -- скоро она пересмотрела все сколько-нибудь интересное. Попросить новые кассеты с фильмами она стеснялась -- хозяин дома мог подумать об этом не так, а хозяина она, как все здесь, побаивалась. Вечерами Вика спускалась в сад, окружавший дом, и подолгу гуляла. Днем выходить она не рисковала -- в любой момент в комнату к девочке мог придти хозяин, и ему вряд ли понравилось бы ее отсутствие. Вечерами он никогда не появлялся, и она наслаждалась тишиной, чистым воздухом и легким шумом листвы над головой. В такие минуты она часто вспоминала свой приход к странному человеку с седой бородой и то, что произошло тогда, в маленькой квартире. Со временем это стало ее любимым воспоминанием, она берегла и лелеяла его, с удовольствием вспоминая каждую деталь и каждое слово, -- его и свои. В этом саду и случилось вскоре неприятное происшествие, едва не изменившее ее дальнейшую судьбу. Один из мордатых охранников хозяина давно высказывал ей свое расположение: заглядывал без причины к ним в комнату, пытался заговорить и даже однажды -прижать ее в углу коридора. Тогда она, без затей, смазала ему по физиономии, охранник сдавленно охнул, отскочил и посмотрел на нее так, что Вике стало не по себе. Однако охранник, оглянувшись по сторонам, отступил, и скоро она забыла о случившемся. Зря. ...Он, видимо, давно наблюдал за ее вечерними прогулками и выбрал момент, когда она забрела в самый дальний и глухой угол сада. Подкрался он незаметно; сильные руки вдруг обхватили ее сзади: одна держала ее поперек туловища, вторая зажимала рот. Потом ее потащили в сторону -- к широкой стальной двери подвального гаража. Ошеломленная и испуганная, она поначалу не оказала сопротивления. Потом попробовала кричать, но даже мычания не прорвалось сквозь широкую стальную ладонь, намертво запечатавшую ей рот. Тогда она стала лягаться и раз все-таки попала каблуком -- сзади зло зашипели.
– - Будешь дергаться, голову откручу!
– - зло прошептали у нее над головой, и этот злой шепот внезапно привел ее в ярость. Со студенческих времен у нее сохранилась привычка носить в кармане халата остро заточенный скальпель (ей часто приходилось возвращаться домой поздними вечерами) и сейчас она вспомнила о нем. Недолго думая, она выхватила скальпель и с размаху вонзила его в толстую стальную руку, сжимавшую ее тело. Сзади завыли, и она ощутила свободу. Сделав несколько торопливых шагов вперед, она оглянулась. Охранник, сжимая раненую руку ладонью другой, выл и раскачивался. Между пальцами ладони блестела в тусклом свете фонарей узкая рукоятка скальпеля; густая темная капля скользнула с раненой руки охранника на землю, затем вторая, третья... Она повернулась и побежала к себе...

* * *

Утром следующего дня человек с не запоминающимся лицом вызвал Вику к себе.
– - Зачем вы ранили моего человека?
– - резко спросил он, едва она робко переступила порог. Она с удивлением и страхом посмотрела на него, и он понял немой вопрос, содержавшийся в ее взгляде.
– - Я знаю все, что происходит в этом доме, а также -- за его пределами, -- еле заметная улыбка разжала его тонкие губы.
– - Итак, почему? Эта самоуверенная улыбка вдруг заставила Вику забыть страх.
– - Еще раз полезет -- получит еще!
– - с вызовом в голосе ответила она. Человек за письменным столом пристально посмотрел на нее. И она невольно заметила, что взгляд его стал иным -- не таким, как раньше. Ей даже показалась, что в этих холодных серых глазах промелькнуло нечто новое, незнакомое ей прежде.

– - Понятно, -- наконец вымолвил человек с не запоминающимся лицом снова еле заметно усмехнулся. Только (и она отметила это) усмешка в этот раз была иной.
– Но меня интересует больше другое. Почему вы оставили девочку одну? И надолго?
– - Я была ей не нужна. В глазах у него промелькнуло нескрываемое недоверие.
– - Я сделала ей укол, и девочка спала, -- торопливо пояснила Вика.
– Следующая инъекция понадобилась только через несколько часов.
– - А если бы она проснулась?
– - Это исключено.
– - Так, -- человек за столом задумался.
– - Хорошо. Когда Вете нужно сделать очередной укол? Вика взглянула на часы: -- Через двадцать минут.
– - Посмотрим, -- он встал из-за стола.
– - Идем! В комнате Веты он не стал садиться, а только подошел к кроватке. Девочка спала, разбросав по одеялу исхудавшие прозрачные руки. Вика подготовила шприц и стала рядом. Так прошло несколько минут. Вдруг девочка вздрогнула и легонько застонала. Лицо мужчины у кроватки исказилось.
– - Пора!
– - Вика отбросила одеяло и легко перевернула худенькое тельце на бочок. Быстро и ловко сделала укол. Вета вздохнула и задышала ровно.
– Проснется она через два часа, не раньше, -- пояснила Вика, накрывая ребенка одеяльцем. Человек у кроватки кивнул и снова посмотрел на нее странным взглядом.
– - Я хочу вам кое-что показать, -- вдруг сказал он необычно теплым голосом.
– - Это близко. Едем?.. Это действительно оказалась недалеко. Вскоре они уже ходили по сверкающим паркетным полам похожей на игрушку квартиры. Мебель, ковры, занавеси на окнах -все здесь было новым и нарядным. Но больше всего поразили Вику большие полки вдоль стен, сплошь уставленные видеокассетами, телевизоры во всех комнатах. Даже в туалете (ее спутник любезно показывал ей все) был телевизор на специальном кронштейне под потолком. Недоумевая, зачем он привез ее сюда, Вика бродила по этим конфетным комнатам, с невольным женским любопытством разглядывая их убранство.
– - Нравится?
– - спросил ее спутник, когда они, наконец, покончили с осмотром и уселись на громадный мягкий диван с высокой удобной спинкой. Она молча кивнула.
– - Все это, если захотите, будет вашим. Она удивленно посмотрела на него.
– - Все просто, Виктория Аркадьевна, -- улыбнулся он, и это была совершенно иная улыбка.
– - Я мужчина, а каждый мужчина мечтает о доме, где бы его любили и ждали. Там, -- он мотнул головой, и она поняла, что это он о кирпичном особняке, -- я больше работаю и принимаю партнеров. Мне нужен уголок, где было бы совсем иное. Этот уголок здесь, и хочу, чтобы хозяйкой его были вы. Она молчала.
– - Вы ни в чем не будете нуждаться, -- продолжил он.
– - У вас будут квартира, деньги, машина и возможность делать, все, что вам хочется. Единственное мое требование -- вы всегда должны быть готовы окружить меня теплом и лаской и, -он возвысил голос, -- только меня одного. Ясно? Она молчала, ошеломленная этим предложением, и не зная, что ответить. Он тоже молчал. Тогда она встала, прошлась по мягкому ковру, укрывавшему пол этой просторной гостиной и медленно обвела взглядом все вокруг. И ей вдруг безумно захотелось обладать всем этим, валяться на этом диване или этом ковре, смотреть эти фильмы на кассетах, пить вино из высоких хрустальных бокалов, что стояли сейчас за стеклом зеркальной горки, и забыть о мрачном больничном коридоре, обшарпанной ординаторской, хнычущих больных детях и своей, давно требующей ремонта, постылой и крохотной квартирке на девятом этаже бетонного дома. Она невольно бросила взгляд на человека на диване, тот перехватил его и улыбнулся. Вика поняла, что он прочитал эти ее мысли и покраснела. Чтобы скрыть смущение, она отвернулась и машинально открыла створки платяного шкафа. Шкаф был пуст. Только на дне его валялось что-то белое. Вика машинально нагнулась и подняла то, что вначале показалось ей тряпочкой. Это был бюстгальтер -- кружевная и очень дорогая вещица, как сразу определила Вика. Она недоуменно повернулась к дивану. Человек, сидевший на нем, перестал улыбаться. Вскочив, он подбежал к ней, выхватил у нее из рук находку, забросил ее в шкаф и закрыл дверцы.
– - Говорил же убрать!
– - яростно прошипел он, и Вика невольно отшатнулась -- голос спутника в эту минуту напомнил ей другой -- тот, что она слышала вечером в саду. И она вопрошающе посмотрела ему в глаза.
– - Да, Виктория Аркадьевна, здесь жила другая женщина, -- хмуро ответил он.
– - Но она нарушила условие договора -- то, которым возбраняется принимать здесь других мужчин. Я же говорил вам, что знаю все, что происходит вокруг меня... Она молчала.
– - Не беспокойтесь, ничего плохого ей не сделали, -- досадливо сказал он, -даже не выгоняли. Сама собрала вещи и ушла.
– - К нему?
– - В том-то дело, что нет!
– - сморщился мужчина.
– - Так было бы хоть понятно.
– - А кто он? Человек с не запоминающимся лицом ответил не сразу.
– - Вы его знаете. Тот, что вас лечил.
– - У них была любовь?
– - спросила Вика и сама не узнала свой голос -- он стал пронзительно тонким.
– - Она сказала, что нет. Она, мол, хотела, поэтому и затащила его сюда, а он даже не прикоснулся к ней. Только устроил ей какой-то необыкновенный сеанс. Какой -- я так и не понял. Да и она толком объяснить не могла -- все плакала... Но мне не важно -- прикасался он к ней или нет. Она не должна была его сюда приглашать -- вот главное! Она взглянула на часы: -- Нам пора!
– - Вы все-таки не спешите отказываться, -- со вздохом сказал он.
– Подумайте. Я не буду вас торопить.
– - Слушайте!
– - она глянула на него в упор.
– - А почему вы до сих пор не пригласили его к Вете? Несколько шарлатанов уже приводили, а его нет. Почему? Она говорила и сама удивлялась себе. Больше она не боялась этого человека. Произошло странное. Он не выдержал ее взгляда и опустил глаза.
– - Один человек сказал мне, что делать это не стоит, -- наконец нехотя ответил он, -- а этому человеку я всегда верил. Теперь вижу: или он ошибся или же по непонятной причине обманул меня... Обратной дорогой они не проронили ни слова...

12.

События последних дней настолько утомили Панова, что он решил взять отпуск. К тому же вот уже два месяца он работал без выходных и практически не выходя из стен -- и чувствовал себя по этой причине весьма скверно. Плохо спал, а, просыпаясь ни свет ни заря, бездумно глядел в белый потолок, не чувствуя в себе сил даже для того, чтобы просто встать... Он попросил Мишу объявить очереди, что примет только тех, кто успел записаться заранее, и работал еще два дня. А наутро третьего самолично уложил в сумку то, что счел необходимым, и поехал на автостанцию. Несколько дней назад он вспомнил о приглашении Фадея Егоровича (так звали гостившего у него старичка-лесовичка) и решил им воспользоваться. Лесовичок встретил его радушно. С удовольствием принял подарки себе и супруге (Панов не поскупился на них и понял, что угодил), а потом повел показывать свое хозяйство. Жил Егорович (так звала его супруга и как-то сразу стал звать Панов) в большом рубленном доме-пятистенке, на самом краю деревни, у леса. Значительную часть этого не нового, но еще крепкого дома, занимала огромная русская печь; вокруг нее на прибитых к потолку шестах висели пучки трав, наполнявшие дом легким душистым ароматом. Егорович долго объяснял ему, какая трава от чего помогает; Панову это было неинтересно, он почти не слушал, поэтому ничего и не запомнил. Поразила его кладовая Егоровича: стены ее от пола до потолка закрывали полки, сплошь уставленные бутылками всех форм, видов и цветов.
– - Вот, Димитрий, погреба мои, -- торжественно сказал лесовичок, довольный произведенным впечатлением.
– - Настоечки, наливочки, водочки -- такого нигде больше не увидишь и не попробуешь. Только у меня!
– - Что, сами делали?
– - спросил изумленный Панов.
– - Вот этими самыми руками!
– - потряс Егорович ладонями.
– Все -- от начала до конца!
– - Так это самогон?
– - протянул разочарованный Панов. Егорович обиделся.
– - Самогон у бабок, которые им людей травят, а у меня водочка домашняя -почище казенной. Народ, милый ты мой человек, обленился и забыл, как предки делали. Ему сегодня лишь бы побыстрее: бросил сахар в воду, добавил дрожжей -- и уже аппарат тянет. А какая из сахара может быть водка? Ром, разве, так здесь не Ямайка, а мы не негры -- делать его не умеем. Вот и получается сивуха. А я вот не ленюсь зерна ржаного прикупить -- заметь, именно ржаного, другое для такого дела не годится -- прорастить его, как положено, смолоть и брагу заварить, -Егорович аж раскраснелся, объясняя.
– - Аппарат у меня хотя и хороший, но не промышленный -- ректификация не та. Поэтому продукт затем чищу. И не марганцовкой, как бабки наши -- и то, если еще они его чистят, часто и этого нет -- а угольком, как положено. Знаешь, сколько наши предки способов очистки водки придумали?
– - лесовичок схватил его рукав.
– - Сотни! Сам в книгах читал. Даже яичным белком. Но лучше всего - древесный уголь. Березовый. Сам жгу, получается -- лучше не надо! Два-три раза водочку сквозь уголь процедишь -- она, как ключевая вода, без запаха, мягкая. У меня ее даже ОТК проверяло - высшим сортом отметило.
– - Какое ОТК?
– - удивился Панов.
– - Самое настоящее, -- Егорович аж засветился от удовольствия.
– - Когда у нас тут борьба с пьянством была, приехала раз из района милиция -- самогонщиков шерстить. Наш-то участковый меня не трогал -- хороший человек. Нальешь ему стакан с закусочкой, с собой бутылочку дашь -- вот и все дела. А эти навалились: сдавай, говорят, дед все добровольно. Ну, аппарат не нашли - он у меня постоянно в лесу, а водку забрали. Ее тогда мало было, но "козла" своего полного нагрузили. Протокол составили. Через месяц вызывают повесткой, -- лесовичок снова захихикал, -- говорят: так, мол, и так, Егорович, экспертиза признала, что у тебя был не самогон, а водка высшего качества. Так что дело против тебя прекращаем. А сами мнутся. Извини, говорят, дед, тут тебе изъятое положено вернуть, а хлопцы наши раньше этого ОТК разобрались -- только посуда осталась. Подпиши бумагу, что претензий не имеешь...
– - И подписали?
– - улыбнулся Панов.
– - Подписал, -- махнул рукой Егорович, -- пусть им на здоровье. Если ко мне по-хорошему, то и я... За обедам они отдали должное и настойкам, и наливочкам, и водочкам; Панов, которому никогда в жизни не приходилось пробовать ничего подобного, пришел в полный восторг. Особенно понравилась ему анисовая: она просто таяла во рту, оставляя легкую сладковатую свежесть. Егорович прямо лучился от удовольствия.
– - Это тебе, Димитрий, не городское пойло, что у вас по магазинам стоит, -вдохновенно комментировал он.
– Понавезли из-за границы, этикеток красивых налепили, а попробуешь -- тьфу! Ну, ректификация у них может и хорошая, но гонят ведь из чего? Хорошо еще, когда из пшеницы заплесневелой. А то ведь - я узнавал -- из картошки и буряка. Потом водой разведут дистиллированной -- ни вкуса, ни мягкости. Или бухнут еще сиропа -- вот тебе и ликер. А в ликере том один сахар. У нас, русских, своя наливочка лучше всякого ликера -- на свежей ягодке настаивается. И аромат тебе и вкус...
– - И покрепче, -- поддакнул Панов, успевший снять пробу с наливочки лесовичка.

– - Это само собой. Крепость у хлебного вина должна быть 40 процентов. И по весу спирта, а не по объему, как за границей. Дмитрий Иванович Менделеев, тезка твой, формулу открыл. Ученый был человек, царствие ему небесное, во всем знал толк...
– - А как вы ее взвешиваете?
– - полюбопытствовал Панов.
– - Зачем взвешивать? У меня спиртометр есть. И не тот, что у вас на базарах продают, а настоящий, лабораторный. Я в спирт водицы ключевой добавлю, замерю -все путем. Хорошая настоечка, милый ты мой человек, это не только радость, но и лекарство - испокон веков на Руси ею лечились. И коли употреблять умеренно только на пользу здоровью. По себе сужу. В газетах вон пишут, что на мужскую способность это дело влияет. А ты спроси у Петровны моей: как на меня повлияло?
– - Да ну тебя, дед!
– - засмущалась Петровна, пухленькая, милая старушка с не по возрасту румяным лицом.
– - Нет, ты скажи!
– - настаивал порядком захмелевший Егорович, и Петровна, плюнув, выбежала из-за стола. Панов хохотал, Егорович вторил ему мелко и часто... Вечером они отправились к лесной речушке, протекавшей неподалеку, -- ладить обещанную Егоровичем уху. Там, у полощущих длинные ветви в воде кустов, стояли две плетеные из лозняка верши Егоровича. Они вытащили их кошкой и набросали ведерко золотистых жирных линей и коричневых толстых щук. Егорович позволил ему только выпотрошить и почистить рыбу. Уху в черном закопченном казане варил сам, время от времени бросая в кипящее варево очередную порцию рыбы, которую вскорости вылавливал же обратно большой алюминиевой шумовкой. Готовую рыбу он складывал в эмалированную миску величиной в средних размеров тазик. Потом они достали из реки холодную бутылку с чистой, как родниковая вода, водкой (Егорович пояснил, что к ухе подходит только чистая, настойки не годятся), разлили ее в стаканы и сели друг против друга над снятым с костра казаном. Стояла уже середина сентября, но теплая и ясная, солнце давно село, но небо мягко и ясно светилось; в лесу было тихо и спокойно. Они заедали холодную водку обжигающе горячей ухой, которую черпали ложками прямо из казана -- было очень вкусно и здорово! Уха получилась густой, скользкой и сладковато-пряной (Егорович добавил в нее каких-то своих корешков) -- вкуснее Панов ничего в жизни не едал. Потом пришел черед рыбы, остывшей, но не потерявшей вкуса и аромата. Панову, который проглотил несметное количество ухи, поначалу показалось, что для рыбы у него в желудке не осталось места. Но Егорович достал из реки еще одну бутылку -- и место нашлось... Потом они сидели у потухающего костра, блаженно покуривая самосад. Егорович свернул папироски ему и себе, попросив его лизнуть полоску тонкой бумаги на той, что предназначалась гостю. Самосад, крепкий и ароматный, драл горло, и дым от него был густой и тяжелый -- он медленно стлался и таял над водой.
– - Вот оно какое, Димитрий, -- тихо промолвил Егорович, когда самокрутки потухли.
– - Так бы и сидел здесь всю жизнь - глядел да слушал. Года мои, видишь, уже на исходе, и как подумаю, что скоро в землю, так и защемит тут, -- он потрогал грудь.
– Куда ж от такой красоты?! В рай меня, Господь, наверное, не пустит -- грешил много -так чего тогда спешить? Мне и тут хорошо...
– - Да, -- согласно выдохнул Панов. И вдруг, словно стараясь освободиться от тяжести на сердце, торопясь рассказал об Игоре и разговоре с ним.
– - Хороший он, видно, был хлопчик, -- заключил Егорович, когда Панов замолчал.
– - Господь его, видать, еще в детстве в макушку поцеловал, потому и забрал к себе побыстрее из юдоли этой. А вообще люди, Димитрий, тяжко помирают -- я много видел. И на войне, и потом... Легкая смерть -- это подарок Божий, недаром о ней в церкви каждый день молятся. А так... Тяжко человек живет и помирает тяжко -- не хочется ему, боязно. А что поделаешь -- никого эта чаша не минула, даже Господа нашего. Человек и болеет тяжко и лечить его тоже тяжко -- капризует, внимания к себе особого требует. А вылечишь его -- потом и спасибо тебе забудет сказать. Пока стонет да плачет -- горы тебе золотые будет обещать. А потом принесет курицу старую, да и ту будет жалеть, думать, чтоб ты той курицей подавился...
– - Пойдем, Димитрий, -- Егорович поднялся и стал собираться.
– - Дома еще посидим, порадуемся. Чего нам тут печаловать... Панов пробыл у радушных старичков еще день. Остался бы и больше -- и приглашали, но было неудобно. Да и оказия подвернулась -- утром третьего дня за Егоровичем из города прислал машину очередной клиент -- вместе они доехали до города. Расстались, как и в прошлый раз, сердечно.. 13.

Уезжая, Панов никому не сказал, когда вернется, -- да он и сам не знал когда. Поэтому его не удивило, когда он застал квартиру пустой. Дочь была еще в школе, а жена, видимо, пошла по магазинам -- это дело она любила. Он с удовольствием постоял под душем, переоделся во все чистое, пообедал -- холодильник был полон..

Покончив со всем этим, он попытался читать, затем смотреть телевизор -- не получилось. Голова не воспринимала прочитанного, а по всем программам телевидения шла какая-то нудная тягомотина -- где о политике, где о проблемах экономики. Некоторое время он бесцельно послонялся по квартире, затем взял ключи и поднялся в "клинику". Возле дверей со знакомой табличкой никого не было: маленькое объявление, пришпиленное ниже, сообщало всем, что прием временно прекращен. Он открыл дверь и шагнул в прихожую. Он и сам не мог объяснить себе, зачем притащился сюда. Хотя за последние недели "клиника" и все, что было связано с ней, ему просто обрыдли, было нечто, что тянуло его сюда. Недели, проведенные здесь, изменили его жизнь, и хотя он весьма смутно представлял себе свое будущее, одно знал твердо: назад, к прежней жизни и занятию, возврата уже не будет... Вдруг он замер. Неясные звуки доносились в прихожую из-за плотно запертых дверей его "кабинета". В первое мгновение его прошиб холодный пот -- не столько от страха, сколько от неожиданности. Но он быстро взял себя в руки и осторожно подошел ближе. В "кабинете" действительно кто-то был. Странные звуки, похожие на шлепки по обнаженному телу, доносились оттуда, потом послышался стон. Он удивленно пожал плечами и тихонько открыл дверь. В первый миг он не понял, что это такое копошится в полумраке на одной из кушеток. Но это длилось только миг. Два обнаженных тела, слившихся воедино на кушетке в паре метров от него принадлежали жене и Мише -- он это понял тут же. Полные белые ноги жены елозили по смуглой спине Миши, а тот яростно работал телом, исторгая каждым своим движением сладкий стон у обнимавший его женщины. Появления Панова никто не заметил, и он молча смотрел, как кривится в сладкой судорге лицо жены, внезапно она закричала и, обхватив голову партнера обеими руками, впилась в его губы долгим страстным поцелуем... Он повернулся и вышел. Дверь "кабинета" он не закрыл, а, повинуясь внезапно нахлынувшему чувству, с грохотом впечатал в косяк. Затем спустился к себе. На кухне он отыскал в одном из шкафчиком початую пачку сигарет, ломая спички о коробок, прикурил. С тех пор, как он занялся целительством, он как-то незаметно перестал курить - душа больше не требовала -- и выпивать. Лишь когда приходили редкие гости, он позволял себе расслабиться, но и то только за рюмкой. Поэтому сейчас, как день назад у Егоровича, табак ударил ему в голову, и на мгновение все поплыло вокруг. Он не чувствовал себя оскорбленным: давно уже минул тот день, когда он отчетливо осознал, что не любит жену. То, чему он только что стал свидетелем наверху, происходило между ними редко, а в последние недели и вовсе сошло на нет. Права ли была тогда Лика, или же он просто уставал, но их супружеские отношения в эти недели трансформировались в чисто деловые, и жена (он сознавал это даже сейчас) в принципе имела право на то, что он не мог ей дать. Но все равно было неприятно и противно... Он еще не докурил сигарету, как за стеклянной дверью кухни мелькнула тень. В следующее мгновение в щели между дверью и косяком показалось виноватое лицо Миши.
– - Входи, садись, -- кивнул Панов на свободный стул, и Миша, неслышной тенью скользнувший в дверь, осторожно присел на краешек.
– - Что скажешь хорошего?
– - Дмитрий Иванович, вы...
– - Миша бросил на него взгляд исподлобья и опустил голову, -- вы на меня... Честное слово, не знаю, что сказать, -- закончил он виновато.
– - Тогда я спрошу, -- Панов внезапно ощутил в себе какую-то веселую ярость.
– Давно это вы?
– - Как вы в отпуск уехали... (Миша не поднимал головы.) -- И кто был инициатором?
– - Оба, наверное, -- Миша взглянул на него покаянно.
– - Она как-то пожаловалась, что вы с ней никак... Ну, это... Как-то все само собой получилось.

– - Ладно, -- Панов растер сигарету в пепельнице.
– - Ее я еще могу понять -раз уж я с ней никак... Но ты? Ты ж ей почти в сыновья! К тому же жена дома молодая...
– - Беременная жена, -- Миша снова опустил голову.
– - Вот и... Сами понимаете...
– - Ладно, иди, -- он махнул рукой. Миша осторожно посмотрел на него: -- Людмила Викторовна сюда заходить боится...
– - Скажи, чтоб не боялась. Миша все еще смотрел на него.
– - Не бойся, ничего я с ней не сделаю!
– - сказал Панов, раздражаясь.
– Неужели я похож по-твоему на ревнивого мужа, что будет гонять ее с топором? Миша, подумав, покачал головой.
– - Ну так чего же?.. Помощник кивнул и тихонько вышел. И почти сразу же в дверном проеме появилась жена. Она не вошла -- стала у косяка, с тревогой глядя на него. Лицо ее кривилось: то ли она хотела заплакать, то ли обругать его. Панов подождал, пока в прихожей щелкнул замок входной двери. Он уже принял решение и знал, что ему делать.
– - Принеси деньги, -- сказал он отрывисто.
– - Какие деньги?
– - насторожилась она.
– - Нет у меня ничего!
– - Я сказал: принеси!
– - холодно повторил он. Она упрямо замотала головой, и Панов вдруг ощутил, как воздух перед ним становится твердым и тяжелым. Он еле успел метнуть взгляд в сторону -- толстое узорчатое стекло в кухонной двери вдруг с пушечным громом треснуло и мелкими осколками ссыпалось на пол.
– - Я счас, я счас... Жена исчезла и скоро появилась снова с пухлым старым портфелем дочки. Он молча вынул портфель из ее трясущихся рук, щелкнул замком крышки и перевернул его над столом. Толстые зеленые пачки, перехваченные посреди разноцветными узкими резинками, жирно застучали по клеенке, покрывавшей стол. Бросив опустевший портфель на пол, Панов некоторое время изумленно смотрел на груду бумаги перед собой. Он предполагал, что неплохо зарабатывал в эти недели (это было заметно по многочисленным дорогим вещам, что стали появляться в квартире), но он даже не предполагал, что денег окажется так много.
– - Боже, сколько же вы с них брали?
– - хрипло вымолвил он наконец.
– - А что?
– - взвизгнула жена, делая шаг к столу.
– - Они за здоровье платили, а некоторые и за жизнь. Их никто не заставлял. В больнице бесплатно -- могли туда идти! Он с интересом посмотрел на нее. Лицо жены порозовело, она, не отрываясь, смотрела на валявшиеся на столе деньги.
– - А тебе зачем столько?
– - Это тебе никогда ничего не надо!
– - вдруг заплакала она.
– - Всю жизнь в нищете, когда у других -- все... Люди давно поняли, как надо жить, один ты... У тебя дочка растет, о ней ты подумал? Замуж выйдет, зятя в дом приведет, где мы тут поместимся? Люди давно детям квартиры купили, я уже одну присмотрела... И о цене договорилась...
– - она плакала, не отрывая взгляда от стола. Он молча выбрал из груды три пачки, отодвинул их в сторону. Остальное сгреб обратно в поднятый с пола портфель. Она перестала плакать и испуганно следила за его движениями. Он щелкнул замком крышки.
– - Держи! Она поймала портфель и обеими руками прижала его к животу.
– - Дочке скажешь, что я уехал в командировку. На Север. Очень и очень надолго... Он встал, рассовал отложенные деньги по карманам. Она во все глаза смотрела на него. В один миг было что-то сказать, но не посмела и опустила голову. Он молча прошел мимо, у самой двери на мгновение остановился. Пошарил по карманам - и тощая связка ключей, слабо звякнув, упала у порога. Он не помнил, как шел по лестнице, выходил из подъезда. И пришел в себя, когда на его пути возникли две тяжелые фигуры в цветастых спортивных костюмах.
– - Ты Панов?
– - спросил один из цветастых и пояснил: -- Ну тот, что лечит? Он машинально кивнул...

14.

Человек с гладко выбритым не запоминающимся лицом молча смотрел на другого, с седоватой бородкой, сидевшего напротив. Охранники, доставившие в кабинет гостя, ушли. Хозяин кабинета отослал их тут же -- понял, что не понадобятся. Гость не понравился хозяину с первого взгляда, а теперь, после длительного взаимного разглядывания, нравился еще меньше. В седобородом не было ни холодной, внушающей страх значительности палача, принявшего у него заказ; ни даже напыщенной важности целителей, побывавших здесь прежде. По заключению хозяина кабинета в нем не было вообще ничего -- обыкновенный мелкий человечек, к тому же слегка напуганный. Неужели он действительно делал то, о чем ему так много рассказывали?
– - Ты Панов, который лечит?
– - спросил человек с не запоминающимся лицом, будто не веря сам себе.
– - Меня уже спрашивали ваши дебилы!
– - огрызнулся гость.
– На какой помойке вы их нашли? Хозяин кабинета еле заметно кивнул. Кажется, первое впечатление было обманчивым.
– - Ты действительно можешь определить, чем человек болеет, а вылечить его?
– продолжил он как ни в чем ни бывало.
– - Если захочу!
– - снова огрызнулся гость.
– - Тогда скажи, чем болею я?
– - Умственной недостаточностью! Гость явно задирался. Хозяин кабинета нахмурился -- это уже было чересчур.
– - Те, которые здесь были до тебя, не хамили, -- кротко сказал он, и в этой смиренной кротости даже самый толстокожий услыхал бы угрозу. Но этот не услышал.

– - Вот и целуйтесь с ними!
– - гость встал и сжал в кулачки свои жалкие ручонки.
– - Я к вам не набивался! Так что, будьте добры, отвезти меня туда, где взяли. Ясно? Человек с не запоминающимся лицом вдруг понял, что этот колченогий с бородкой сейчас упрется -- и тогда все. Хоть рви его на части.
– - Идемте!
– - он встал.
– - Сейчас я вам все покажу. Они вышли из кабинета и по широкой мраморной лестнице поднялись на третий этаж особняка. Здесь, как и этажом ниже, прорезал здание широкий коридор со стенами, выложенными тем же светлым мрамором, с высокими дверями красного дерева. Возле одной из них хозяин остановился. Рысивший следом за ними охранник в цветном костюме торопливо подскочил и распахнул дверь.
– - Прошу!
– - хозяин отступил на шаг. Комната, в которую они вошли (охранник почтительно остался за дверью), была небольшой, но светлой, с высоким потолком. В центре ее стояла кровать. Маленькая. Но даже она казалась большой для худенькой бледной девочки, лежавшей здесь под кружевным одеяльцем. Она встретила посетителей любопытным взглядом. Хозяин сделал легкий жест рукой, и женщина в белом халате на кушетке в углу (ее гость сразу и не приметил), встала и вышла.
– - Дядя! Девочка улыбнулась и протянула человеку с не запоминающимся лицом худую прозрачную руку. Тот осторожно взял ее обеими ладонями.
– - Как ты, малыш?
– - Хорошо. Тетя доктор сделала укол, и сейчас ничего не болит. Она мне вставать запрещает, а мне хочется. Мы бы с тобой поиграли... А это кто?
– - Это тоже доктор, -- хозяин отступил в сторону, чтобы гость мог подойти поближе.
– - Он будет тебя лечить.
– - А почему он не в белом халате?
– - спросила девочка, с любопытством глядя на гостя.
– - Я поняла!
– - вдруг обрадовалась она.
– - Он будет шептать и махать руками. Как те, что уже приходили. Да?
– - Да, -- коротко подтвердил человек с не запоминающимся лицом.
– - А сейчас помолчи, лапочка, -- он повернулся к гостю: -- Приступайте! Тот молча кивнул и провел ладонью над головкой девочки, затем -- над кружевным одеяльцем. Лицо его вдруг скривилось, как от боли. Он поднял вторую руку и обеими ладонями стал водить над одеяльцем, словно обволакивая что-то. Девочка следила за ним с интересом.
– - Ой, холодно!
– - вдруг взвизгнула она. Гость нахмурился и положил ей ладонь на бледный лобик. Глаза девочки медленно закрылись, и она ровно задышала. Гость убрал руки. Хозяин кивнул.
– - Идем!
– - вновь пригласил он. Тем же путем они спустились в кабинет.
– - Ну?
– - спросил человек с не запоминающимся лицом, когда они расселись по прежним местам.
– - Рак печени. Третья, а может уже и четвертая стадия. Опухоль неоперабельная, -- хмуро отозвался гость и добавил: -- Метастазов нет. Хозяин кабинета удовлетворенно кивнул: -- Значит мне про тебя говорили правду.
– - А вам не говорили, что я таких случаях ничем помочь не могу?
– - все также хмуро спросил гость.
– - Говорили, -- подтвердил хозяин.
– - Я и не прошу, чтобы ты ее вылечил -знаю, что это невозможно. Но я знаю и другое. Не так давно ты был у одного мальчика. Ему помочь тоже было невозможно. Но ты с ним говорил и что-то делал -он умер через два дня во сне, улыбаясь. Эта девочка -- моя племянница. У нее нет родителей, а у меня -- детей. И если ее нельзя вылечить, то я хочу, чтобы она хотя бы умерла, улыбаясь. Понятно?
– - Да.
– - За работу я всегда хорошо плачу. А за такую -- тем более!
– - человек с не запоминающимся лицом выдвинул ящик стола.
– - Не надо!
– - гость встал.
– - Я сделаю все и так. Хозяин кабинета бросил на него долгий тяжелый взгляд. Гость ответил ему таким же. С минуту, не мигая, они смотрели друг на друга. Затем хозяин задвинул ящик обратно.
– - Я только хочу вам сказать, -- промолвил гость, вставая, -- что если бы ваши дебилы приехали чуть позже, они меня никогда бы не нашли. Еле заметная усмешка тронула тонкие губы человека с не запоминающимся лицом.
– - Ошибаетесь. Это намного проще, чем та работа, за которую вы беретесь. Что вам нужно для нее?
– - Будет нужно -- попрошу. Хозяин встал, и тут же в дверь вскочил цветной охранник...