Чтение онлайн

— Я снимал, — вырвалось у Дубровина.

— Ну, вот, — криво усмехнулся Сергей, — и не знал, что меньшой брат лежит под брюхом танка.

— Черт возьми! Ну, продолжай…

— Осмотрелся кругом — темно, тихо. Ни нашей, ни немецкой речи не слышно. Пополз я к берегу, думал, может, там кто из наших. Но и там никого. Как был в одежде, так и лег в воду. Вода освежила, сразу почувствовал себя бодрее. Лишь на сердце тоска — один остался. Надумал было плыть на ту сторону бухты. Но куда там! Левая рука ранена, раны на голове и на груди. Как быть? Мысли остаться не было, знал, как увидят матроса — разорвут. Решил первым делом сделать себе перевязку. Достал из кармана бинт, разделся, в море окунулся. Сам знаешь, морская вода раны дезинфицирует и помогает быстрее заживать. Затем вылез из воды, перебинтовал раны, оделся, взял несколько гранат, автомат, пистолет — и ходу от берега.

— Куда же пошел?

Двинул в горы. Думал встретить там партизан и с их помощью переправиться к своим. Шел до рассвета.

Как стало светать, забрел в кусты погуще и залег на весь день. Вечером опять в путь. Ориентир взял на Маркхотский перевал. По гулу боя определил, что там свои. Круг предстояло сделать большой. Но это меня не пугало. На вторую ночь столкнулся с четырьмя фашистами. Убил их, но и сам заработал пулю в ногу. Идти стало труднее. Как на грех, подошва ботинка оторвалась. Привязал ее рукавом рубахи. Стало опять светать, я решил идти и днем. Что будет то будет, думаю.

Сергей притушил окурок и закурил другую папиросу.

— После махорки папиросой не накуришься… Да, иду, раны горят, пить хочется. Посчастливилось набрести на родник. Присел, напился и тут же уснул. Просыпаюсь, а около меня человек сидит. Я схватился за пистолет, а он тихо говорит: «Свои, сынок, свои». Разговорились, оказался лесником. «Я тебя выведу», — сказал он. Угостил табачком, хлебом и салом. Поели и собрались в путь. Но не удалось леснику вывести меня. Только отошли от ручья, вышли на тропинку — на тебе, едут на конях два гитлеровца. Передний сразу по нас из автомата. Лесник упал, а я за дуб успел спрятаться. Смазал переднего из автомата, второй ускакал. Я к леснику — убили, гады, человека. Похоронил его. Потом с фашиста сапоги снял, переобулся и быстро в лес,

Глаза Сергея затуманились. Он сжал бледные губы и махнул рукой.

— В общем, шел девять суток. При переходе линии фронта опять схлопотал пулю в бедро. Все же переполз. Неказистый вид был у меня, когда попал к своим: вместо обмундирования — тряпье, весь в грязных бинтах. На живые мощи походил — кожа да кости. Отправили меня в госпиталь, там и дырки в теле заращивал. Ну, да об этом, пожалуй, и неинтересно рассказывать…

— Да-а, — задумчиво протянул Дубровин, когда Сергей окончил свой рассказ. — Досталось тебе, братишка.

Он с уважением смотрел на Сергея. Как старший брат, он всегда покровительственно и несколько снисходительно относился к младшему. Иван был старше Сергея на шесть лет. Он был пестуном и советчиком Сергея, ругал его, когда находил нужным, а иногда и поколачивал. Когда Сергея взяли на службу во флот, Иван часто наведывался на корабль и по-отцовски интересовался его успехами в учебе, считая, что тот по-прежнему нуждается в его опеке. Но сейчас старший лейтенант Дубровин смотрел на него иными глазами. «Я не заметил, когда он возмужал», — думал он, припоминая прежнего Сергея, застенчивого юношу, увлекавшегося книгами по астрономии и мечтавшего о профессии штурмана дальнего плавания.

— Старикам об этом писал?

— Нет, — живо ответил Сергей. — Сообщил лишь, что малость ранен и лежу в госпитале.

— Правильно поступил. У отца-то твердый характер, под Царицыном закаленный, а вот мама… Сердце у нее слабое…

— А для чего все рассказывать? — пожал плечами

Сергей.

Он и старшему брату не сказал всего, что перенес, как последние двое суток он только полз, как сорвался с обрыва, как писал предсмертную записку родителям.

— Я очень рад, Cepera, что страдания не надломили тебя, — заметил Иван и положил руку на плечо брата. — Я горжусь тобой.

Сергей нахмурил брови.

— Надломили?… Нет, пожалуй. Только я стал какой-то злой, взвинченный. Я видел войну без прикрас. Многое видел… Расскажу один эпизод. Вышел я к дороге, там дуб высокий стоит, а к нему колючей проволокой прикручена голая девушка. На шее бирка «партизанен». Вся грудь и живот исколоты штыками. Около дуба я увидел порванную студенческую книжку. Прочел: Людмила Солнышкина. Думается мне, что она и не была партизанкой, а просто пыталась выбраться с оккупированной территории. Вот и сейчас вижу ее перед собой — красивая, стройная… И ее распяли. За что? Что она сделала им? Сволочи!.. Как вспомню, душа переворачивается… В Одессе осталась Валя Миронец. Эту девушку я любил. Может, и с ней сделали то же. Как подумаю… Эх, да я…

Сергей заскрипел зубами и ударил кулаком по столу, покрытому стеклом. Стекло треснуло.

— Сергей…

Очнувшись, Сергей покраснел и тихо произнес:

— Извини, Ваня.

— Моряки отличаются выдержкой.

— Но, как видишь, иногда прорывается наружу. Мне кажется, пора уходить… Может, доведется на твоем катере быть?

Хорошо было бы.

Оба поднялись.

— Братишка, давай поцелуемся, — предложил Иван.

Они обнялись и молча расцеловались. Так же молча пожали друг другу руки. Сергей поднялся на палубу, ловко спрыгнул на пирс и быстро зашагал.

Дубровин пошел в штаб. Вернулся через час. Когда он поднялся на корабль, его внимание привлек шумный разговор на корме. Там сидели матросы. Они оживленно спорили. Дубровин подошел к ним, спросил:

— О чем дебаты?

— О героизме, товарищ старший лейтенант, — поднялся механик и парторг катера Александр Давыдов. — Обсуждаем, что такое героизм, как его понимать?

Дубровин посмотрел на широкоскулое лицо механика и заметил в его глазах веселый огонек.

— Интересно. А по какому поводу заговорили об этом?

— Началось с разговоров о вашем брате, — ответил механик. — Ребята все согласны с тем, что он проявил геройство. А вот один береговой человек заявил, что Сергей, дескать, просто шкуру свою спасал и никакого героизма тут нет, просто инстинкт самосохранения. Вот и разгорелся сыр-бор.

— А откуда вы знаете о нем?

— Известно — матросское радио, — усмехнулся механик и серьезно добавил: — Дружат катерники с куниковцами. От них и узнали.

— Понятно…

— Разрешите, я скажу, — попросил слово боцман Коноплев.

— Говорите.

— Я так думаю: ежели бы Сергей захотел спасать свою шкуру, то остался бы на той стороне, к гитлеровцам бы подластился бы. Тем лестно иметь в услужении советского моряка. Почему — понятно. Среди наших еще не находилось предателей. Но Сергей шел к своим навстречу смерти и мечтал выжить и опять в бой. Это человек с настоящим понятием. Но дело не в том, товарищ старший лейтенант. Разговор у нас пошел глубже. Кто достоин называться героем? Сначала рассудили, что тот, кто рискует жизнью.