Чтение онлайн

Я пожимаю плечами, глаза все еще держу на ноже. Почему мама ведет себя со мной так странно?

– Некоторые вещи меняются.

Мама трет глаза и ругается.

Я вздрагиваю.

– Луковый сок, ауч.

Она подходит ко мне и сильно меня обнимает. Она держит меня в объятьях несколько минут.

– Боже, я хотела чтобы так было. Влюбленные…

Край моего лба становится влажным. Мама плачет? Я отстраняюсь от нее, и понимаю, что в ее слезах виноват не лук.

– Ты начинаешь пугать меня.

– Прости…

За что?

Мамин голос трясется.

– Мы должны были сказать тебе. Я знала, мы должны были сказать тебе. Мы должны были сказать тебе еще очень давно.

Я отхожу от нее. Честный Билл, ха. Скорее Бесчестный Отец.

– Скажи мне, что?

Она сморит в пол.

– Папа не хотел, чтобы ты стеснялась этого.

– Мам, из-за чего мне стесняться?

Ее глаза все еще на плитке. Вялым голосом она говорит:

– Ты не сможешь кататься сама.

– Что? Но ты сказала…

Она рывком поднимает голову и смотрит на меня. Две злые точки пылают на ее щеках.

– Мы не можем себе этого позволить.

– Это не будет дороже, чем сейчас.

У меня сжимается все в груди. Может быть она не верит по-настоящему…

– Ты сказала, я могу сделать это.

Мама прерывисто вдыхает. Она вытягивает руки, но я игнорирую ее. В итоге, она кидает их по обеим сторонам своего тела.

– Я, правда, думаю, что ты можешь, Мэдди. Но мы с папой никогда не платили за катание, не считая коньков и материала для костюмов. Тестовые сборы, даже этот последний тест. Дженсин и Ричард всегда платили за лед и уроки за вас с Гейбом.

Я изучаю ее на признак того, что она шутит. Ничего. Правда? В мире столько девушек, которые отчаянно ищут партнеров, что их мамы приглашают для своих дочерей русских парней, а родители Гейба платят за то, что б я каталась с их сыном?

– Почему?

– Дженсин себя плохо чувствовала, когда взяла вас обоих на каток. Она думала, что вы явно хорошо проведете время. Она не ожидала, что вы влюбитесь в фигурное катание, а вы это и сделали. Она каталась сама и знала насколько дорого стоит спорт, который даже был просто хобби. Твой папа только начинал политическую карьеру. А магазин платьев? Маленькая черная прибыль. Она знала, что мы не сможем позволить себе этого, а Гейб хотел кататься с тобой. Так вот, Нильсены предложили платить за ваши уроки так долго, как ты захочешь кататься с Гейбом.

– Так все и было?- я пялюсь на маму. Предательства Игоря было достаточно. Я всегда любила маму Гейба, как она давала мне наряжаться в ее платья и медали, как она всегда хвалила мое катание. Но она использовала меня. Она видела, как хороша я была, она купила меня, чтобы у Гейба была хорошая карьера фигуриста.

А моя собственная мать… моя собственная мама позволила ей? Что ж, зато так были сэкономлены деньги на фонд кампаний Бесчестного Отца? Бизнес сделка. Воспоминания слов Гейба заставляют меня трястись. Все знали об этом. Все, но не я.

Как сильно ты хочешь выиграть? Деньги не могут купить медаль, но могут чертовски это приблизить. Это часть игры.

– Ты хотела бы как-то по-другому? Хочешь, чтобы я сказала, что мы не можем брать частные уроки? Что ты можешь только брать пару общих занятий в неделю, и вынуждена одевать прокатные коньки?

– Если мы не можем этого позволить, что с нашим домом? Как мы его себе позволяем? Как с моим оставшимся обучением в школе?

Мама вздыхает.

– Это дом твоей бабушки, ты всегда знала об этом. И бабушка платит за все, что не может покрыть твоя школьная стипендия. Прости, крошка.

Я смаргиваю слезы. Это еще хуже чем прежде. Сначала я потеряла Гейба. Теперь лед. Что осталось?

***

В зрительном зале Палисейдс Хай, ожидая начала городского собрания моего отца, я сутулюсь в своем стуле со скрещенными руками на груди. Аплодисменты заполняют комнату, но я одна сижу с распущенными руками и ковыряю ногти большим пальцем. Мама может заставить меня слушать. Она не может заставить меня смотреть.

Но когда я слышу разочарованный вздох, который прозвучал будто все зрители показали карточки. Я поднимаю голову на шум, и вижу моего отца, спускающегося на пол сцены вместе со своими двумя помощниками.

Его тело чудовищно дергается. 

Гейб

Я не собираюсь отвечать на папин телефон, но геолокация показывает, что звонок из Вашингтона. Кто может звонить ему оттуда, если только не отец Мэд?

– Алло?

– Доктор Нильсен?

У нас с папой по телефону голос звучит одинаково, и прежде чем я поправляю ее, она продолжает.

– Это Линда Эшман. Я звоню Вам с новой информацией о Вашем пациенте, Уильяме Спаэре.

Сенатор Спаэр? Что? Сенатор пациент моего отца, да? Я прочищаю горло,-

– Да?

– Его следующий прием будет во вторник, 11 февраля, в шесть часов. Мы распорядились, чтобы он воспользовался служебным входом, как он просил.

– Спасибо,- говорю я более профессиональным голосом доктора Ричарда Нильсена. – Что-то еще?

– Если можете, заверьте его, что те несколько членов персонала, которые знают о нем, согласились держать все в секрете.

– Хорошо.

Чтобы удостовериться, что тут нет ошибок, я добавляю:

– Сенатор ценит постоянную осторожность.

– Всегда пожалуйста.

Как только я нажимаю ЗАВЕРШИТЬ, поступает следующий звонок.

– Доктор Нильсен? Это Пэт из округа. Уильям Спаэр на пути из Палисейдс Хай; у него приступ.

Я стискиваю зубы.

– Я буду прямо сейчас.

Я нажимаю на кнопку и залетаю в родительскую ванную комнату.

–Пап!

Папа отодвигает краешек шторки, вода все еще льется.

– Гейб? Это не может подождать?

– У Сенатора Спаэра приступ. Ты нужен им в округе, прямо сейчас.

Вода немедленно останавливается. Папа хватает полотенце, затем брюки.

– Я знаю, он твой пациент. Я поеду с тобой,- говорю я.

Он натягивает футболку, ботинки и сбегает по лестнице.

– Ты не должен был брать мой телефон,- говорит он, когда я следую за ним.

Я сажусь в его машину.

– Гейб, ты не можешь поехать вместе со мной. Конфиденциальность пациента.

Я не двигаюсь.

***

Я врываюсь в скорую с папой. Мэд со своей мамой ждут в креслах. Я проскальзываю на сидение рядом с Мэд.