Чтение онлайн

– Эта твоя Лиза…она так смотрит на тебя.

– Как?

– Не знаю…не как ребенок. Не как девочка. Она…она смотрит на тебя как на мужчину.

– Глупости. Лиза ребенок. Строптивый, вредный, трудный, но все же ребенок. А ты можешь быть к ней немного добрее.

– Я стараюсь. Но…но к ней не подступишься. Она даже разговаривать со мной не хочет.

– А о чем ты с ней говоришь?

– Не знаю… о фильмах, о платьях. Да о чем вообще говорят с девочками.

– Поговори с ней об истории Древней Греции или о пакте о ненападении Гитлера, а еще можешь поговорить с ней о мемуарах Черчилля.

– Я думала она читать не умеет…

– Лиза знает пять языков. Читает со скоростью звука. Играет на фортепиано самые сложные мелодии. Лиза гениальна.

Он говорил о ней с гордостью. Он говорил о ней и у него подрагивала верхняя губа и блестели глаза. Никогда еще точно так же он не говорил обо мне…Хотя я тоже могла поговорить с ним на любую тему. Но…на меня времени не было.

Потом она разодрала и испортила мои вещи. Превратила их в хлам и сбежала.

Он нервничал. Не просто нервничал, а был в ярости. Его трясло от волнения. Звонил куда-то, метался по комнате, хлестал виски из горла бутылки и выкурил несколько пачек сигарет.

– Она найдется…обязательно.

Пыталась я его успокоить, но меня для него даже не существовало, я как будто испарилась. Потому что исчезла его проклятая Лиза. Ненавидящая меня Лиза, презирающая меня сучка, которая отравляла мою жизнь в этом доме постоянно.

Она вернулась…хоть я и молила Бога чтобы она исчезла навсегда. Хоть я и просила его не возвращать эту дрянь обратно.

В тот день я узнала, что жду от него ребенка. Я была счастлива. Это известие затмило даже адское разочарование от возвращения этого исчадия ада. Я приехала в офис к Шопену, привезла ему тест с двумя полосками и подарила в конверте.

Его брови лишь слегка приподнялись, потом он швырнул тест в мусорное ведро и повернулся ко мне.

– Лариса Петровна Арматова один из самых лучших врачей гинекологов в нашем городе. Она сделает аборт в лучшем виде. Даже не почувствуешь.

– Что?

– А я разве говорил, что планирую детей, Таня?

У меня внутри все похолодело и я внутренне сжалась.

– Мы… же должны пожениться…почему не оставить и…

– Я не хочу детей, Таня. Наверное, именно сейчас ты можешь решить для себя надо ли тебе вообще связывать со мной свою жизнь. Потому что дети не входят в мои планы. Никогда.

– Почему? – жалобно и жалко спросила я.

– Потому что они мне не нужны! И такое тоже бывает. А еще я просил тебя предохраняться и, кажется, мы с тобой этот вопрос обсудили задолго до первого секса.

– Тогда…тогда мы не планировали жениться…

– А кто сказал, что жениться – это означает дети. У меня детей не будет. У тебя они могут быть. Не мои и не со мной.

Я сделала аборт. Все быстро забылось, исцелилось, я поставила спираль и больше о детях не думала. Не хочет и не хочет. Я тогда тоже особо не хотела. Но внутри осталась какая-то женская обида, горечь. Некая пустота.

Когда женщину любят от нее хотят детей. Шопен любил только себя. И все то что приносило ему удовольствие. А еще…еще мне казалось, что он любит ее. Свою Лизу. Свою непонятно кого.

Когда она попала под машину он орал как резаный, он хрипел и рвал на себе волосы, а потом ночевал в ее палате.

Тогда я тоже начала ее ненавидеть.

А потом случилось чудо, и Шопен отправил ее от нас куда подальше. И в моей жизни наступила светлая полоса.

В детстве он носил кепку. Он так и не помнил, где ее взял, но она появилась, и он ее носил. Натягивал на глаза. Колония стала для него домом, как и тюрьмой одновременно, стала для него школой по выживанию и местом, в котором он полностью осознал самого себя. Когда опыт, как толстая вонючая крыса выгрызал себе дорогу внутри его мозгов как внутри требухи дохлятины с мусорки. Потому что этот опыт вонял. Кровью. Смертью. Болью и слезами. Исправительная колония ни хрена не исправляла, она корежила, ломала, выдавливала и выдирала из одного человека совершенного другого. Зверя, способного на самое жуткое убийство.

Однажды он забрался на стену одного из корпусов и наблюдал за обычной жизнью в близстоящих домах. В одном из них жила семья. Женщина, ребенок и мужчина. Мальчик часто их видел…пацана примерно своего возраста и красивую, изысканную даму всегда элегантно одетую. Они куда-то ходили каждый день…разговаривали, и мальчик смеялся. Виктор слушал его смех с замиранием сердца, с какой-то искренней и ужасно черной завистью. Потому что никогда так не смеялся вместе со своей матерью. Он вообще не помнил, чтоб когда-то вот так ходил с ней куда-то и она, обнимая его за плечи что-то говорила. В руках мальчика был футляр от скрипки. Мальчишка был хорошо и тепло одет…он наверняка не испытывал чувства голода, ему не было холодно. Его никто не запирал в колонии, никто не ставил на нем ярлыки пропащего и его наверняка любили.

Так как положено любить своего ребенка. Виктор уже не верил на самом деле, что любовь существует. Ему казалось, что ее кто-то придумал. Или она существует в жизни только тех, кто ее достоин, не таких как мальчик, который уже в свои тринадцать убил и нисколько об этом не жалел…Они жили совершенно близко от забора колонии и из открытого окна на первом этаже часто доносились звуки музыки, скрипки. Мальчик играл Шопена. А второй мальчик из колонии, взбираясь на стену увлеченно слушал и мечтал, представляя себе что это он сам… и что это он сам живет в той семье, что он любим своей матерью, а отец по вечера привозит букет цветов и торт в коробке замотанной сургучом.

– Что ты здесь делаешь?

Вздрогнул и увидел внизу начальника колонии – Валерия Вениаминовича Костопалова. Испугался и посмотрел на мужчину - невысокого роста, очень полного, с лысеющей головой и маленькими свиными глазками он походил на кабана. И кличка среди ребят у него была соответствующая – Хряк. Его боялись. Почему-то самым страшным было оказаться у Хряка в кабинете.

– Спускайся!

Виктор весь внутренне подобрался. За это может быть наказание, за это могут лишить еды, закрыть в карцере, отобрать сигареты.

– Я… я первый раз залез. Я больше не буду. Просто смотрел.

– Спускайся я сказал!

Глаза Хряка нехорошо сверкнули, и он улыбнулся тонкими губами.

– Слезай, пойдем ко мне тебе ничего за это не будет. Побеседуем.

***

– Как ты сладко скулишь, малыш. – волосатая толстая лапа схватилась за светлорусые волосы и потянула их в сторону, потом повернула лицо мальчика так, что на него упал свет ночника. Застывшая маска без слез. Огромные голубые глаза просто широко раскрыты и застыли в немом вопле.

Хряку невероятно нравились эти глаза. ОН их запреметил уже давно. Искренние, чистые, такие светлые и нежные. Низкорослый мальчишка с худым тельцем и кучерявыми волосами. Херувимчик. По телу пошли волны экстаза под хриплый всхлип ребенка.

Позже он лежал на тапчане в своем кабинете с приспущенными штанами и задранной рубашкой. Мальчишка одевался. И все так же не плакал. Это немного напрягало, он привык что они плачут, всегда ноют. Пока он не даст им денег, сигарет или что-то вкусное. Потом шли поблажки, послабления, поощрения. Он всегда им хорошо платил за собственное удовольствие. Он налаживал их жизнь, облегчал ее и заботился о них. Некоторые благодаря ему вышли раньше на свободу.