Чтение онлайн

Джордж Армстронг Кастер. До сих пор я ничего о нем не слышал. Подобное заявление требует особого пояснения: индейцы почти никогда не знали, кто именно на них напал, ни во время схватки, ни после нее. Судите сами — я за всю битву видел вблизи лишь двух солдат: одного в палатке Старой Шкуры, а второго под ножом Маленького Медведя. Все мы знали только то, что на рассвете нас атаковали бледнолицые, одетые в синие мундиры. Кто ими командовал, нам известно не было, да, честно говоря, от этого никто особо и не страдал. Возможно, позже, на очередных мирных переговорах, какой-нибудь доблестный вояка и заявил бы: «Помните, как я наподдал вам в долине Уошито?» Только так индейцы и узнали бы, чьих это рук дело.

Кроме того, краснокожие никогда не стали бы называть белого человека его настоящим именем, а дали бы ему другое, соответствующее какой-то его черте характера. Так, генерала Крука они звали Три Звезды, генерала Майлза — Медвежья Шуба, а генерала Терри — Еще Один, возможно, потому, что у них кончились все имена.

Познакомившись с Кастером, шайены и их союзники стали звать его Длинноволосым, но я готов поклясться, что ни один из простых индейцев не узнал бы его даже на параде во главе своего воинства, а вожди, с которыми молодой генерал вел переговоры, не вспомнили его лица после того, как он срезал свои локоны. Но не будем забегать вперед.

Я отправился назад. О Кастере тогда мне еще действительно не доводилось слышать, однако, судя по кокарде на шляпе, мне достался форменный мундир батальона «G» седьмого кавалерийского полка. Не дай Бог, чтобы в сожженном лагере оказался именно этот батальон… Впрочем, я тут же отбросил подобную мысль, поскольку все равно не мог уже ничего изменить… но, на всякий случай, вырезал кокарду ножом так, как будто шляпу пробила пуля.

Двигаясь вдоль реки, я пытался вспомнить, нет ли где поблизости брода. Но память ничего такого не подсказала, и мне пришлось действовать наобум. Держа узелок с одеждой над головой, я снова вошел в ледяную Уошито. Вода доходила до подбородка, и я ежесекундно рисковал оступиться или быть сбитым течением. Но все обошлось. Более того, выбравшись на противоположный берег и с удовольствием переодевшись во все сухое, я почти сразу увидел в глубоком снегу довольно утоптанную тропинку и пошел по ней.

С мундиром мне повезло не очень. Как нетрудно догадаться, он принадлежал более высокому человеку. В то же время он так жал мне в плечах, что пришлось, несмотря на холод, не застегиваться, чтобы хоть как-то скрыть это от постороннего глаза. Сапоги же оказались настолько велики, что мои ноги делали сначала шаг внутри них, а уж затем передвигали их дальше. Шляпа сползала то на затылок, то на нос, хоть я и стянул ее ремешком под подбородком… Что ни говори, довольно жалкое зрелище, и я изрядно повозился, прежде чем мой новый наряд перестал сидеть на мне, как на вешалке.

Но приключения того дня только начинались. Пройдя ярдов двадцать по тропе, я заметил за деревьями шайена и глазом не успел моргнуть, как тот спустил тетиву. Больше всего меня поразили две вещи: во-первых, я до сих пор не слышал, чтобы при выстреле из лука раздавался такой грохот, а во-вторых, чтобы стрела летела так медленно. Я видел, как она неуклонно приближается к моей голове, словно пробивая внезапно затвердевший воздух, и почти без труда сумел уклониться от нее так, что острый железный наконечник прошел чуть выше моей головы. Разумеется, меня спасла лишь мгновенная реакция, но я и раньше замечал, что иногда, в минуту опасности, время как бы замедляет свой бег, давая неповоротливым человеческим мозгам возможность оценить ситуацию и принять решение. Через мгновение объяснился и странный грохот: взглянув на индейца, я увидел его на снегу в луже крови, а рядом — всадника, кавалерийского капрала с дымящимся карабином в руках.

— Бог мой! — крикнул он. — Ну и местечко же ты выбрал, чтобы облегчиться!

Да, сэр, он решил, что мне приспичило. А как еще, позвольте узнать, мог тот капрал объяснить мое одинокое блуждание в снегах?

— Эй! — снова окликнул он меня и постучал пальцем по макушке своей лошади. — Ты, часом, не ранен?

Скосив глаза, я увидел оперение проклятой стрелы, пробившей мне шляпу в дюйме от черепа. Со стороны наверняка казалось, что я стою с продырявленной головой. Я молча вытащил стрелу, отбросил ее в сторону, вскочил на лошадь позади него, и мы отправились назад в лагерь.

У первых палаток капрал спешился и направился к группке голубых мундиров и отдал честь. Я последовал его примеру.

— Сэр, — начал он, — я разведывал…

— Минуту, — перебил его офицер и посмотрел на меня.

Я стоял, озираясь по сторонам и почти не узнавая места, где прожил несколько недель. Одни солдаты все еще сгоняли пленных женщин и детей, другие — захваченных шайенских лошадей. Везде царили смерть и разорение.

— Подойди, солдат, — сказал офицер.

Поняв, что приказ относится ко мне, я приблизился. Это был довольно симпатичный молодой человек, высокий, с хорошей фигурой, пшеничными усами и длинными белокурыми волосами, доходящими до самых плеч. На воротнике его кителя сияли две золотые звезды, по одной с каждой стороны.

Из-под густых светлых бровей на меня смотрели ледяные бледно-голубые глаза, и голос, похожий на скрежет мельничного колеса, произнес:

— Застегнись!

Я поспешно повиновался.

— Ты под арестом, — снова проскрипел офицер. — Назови свое имя сержанту охраны.

Подобравший меня капрал решил, как видно, оказать мне еще одну услугу.

— Прошу прощения, господин генерал, — сказал он, — но я нашел этого человека невдалеке от берега, и мне пришлось убить дикаря, чтобы спасти его. Он, бедняга, ранен стрелой в голову, и, похоже, немного не в себе.

Я тут же воспользовался его предположением и с идиотской улыбкой склонил голову набок, выкатил глаза и свесил язык.

Лицо генерала исказила брезгливая гримаса.

— Ладно, уберите его отсюда, — сказал он. — Это полевой лагерь, а не кабинет психиатра.

— А теперь, — продолжил мой благодетель, — если генералу угодно выслушать рапорт моих разведчиков…

— Не угодно, — оборвал его генерал. — Ваш рапорт ничего не стоит, если вместо того, чтобы выслеживать неприятеля, вы спасаете психов. — Он повернулся к остальным офицерам и добавил: — Пристрелить захваченных лошадей!

Один из тех, к кому он обращался, крепко сбитый полковник с физиономией отца большого семейства, рассматривал меня с нескрываемым любопытством и удивлением, словно догадываясь о правде. Теперь же слова генерала отвлекли его, и он возразил:

— В табуне восемьсот лошадей, сэр! Не лучше ли нам сохранить их для себя…

— Вы слышали приказ, Бентон? — рявкнул генерал. — И меня не интересуют ваши соображения о том, что лучше, а что хуже!

Бентон с упреком взглянул на него и сказал моему капралу:

— Похороните останки пятнадцати храбрецов, а потом… займитесь нашими четвероногими пленниками. Если у вас не хватит на это боеприпасов, то придется еще раз сходить к шайенам и взять у них.

Капрал отсалютовал, я последовал его примеру, и, клянусь, Бентон подмигнул мне! Генерал, впрочем, ничего не заметил, так как отдавал своим людям новые приказы.

Когда мы отошли на достаточное расстояние, капрал сказал мне

— Я думал, ты умнее и сообразишь, что может сделать Упрямец Кастер за расстегнутый мундир. Но вот ведь сукин сын, а? Черт возьми, я готов приплатить тому шайену, что вкатит пулю в его вонючее сердце!