Чтение онлайн

– Новые возможности, – отозвалась Нора. – Новые знакомства. Неожиданный поворот событий.

– Прекрасно.

Пятерка жезлов заняла свое место в Подкове, которую выкладывала Вайолет. Арканы были разложены перед ней шестью равными кучками; она выбрала одну из другой кучки и перевернула ее: это оказался Рыболов.

Вот и загвоздка. Как и в обычной колоде, Вайолет располагала набором из двадцати одного основного козыря, но ее козыри – люди, места, предметы, понятия – вовсе не являлись Главными Козырями. Поэтому, если выпадали Котомка, Путник, Удобство, Множественность или Рыболов, приходилось напрягать воображение, строить догадки о значении карты, с тем чтобы общий расклад приобретал какой-то смысл. За годы практики, со все возраставшей уверенностью, Вайолет приписала своим козырным картам те или иные точные значения, научилась делать выводы из обретенного ими места среди кубков, мечей и жезлов, а также распознавала (или внушила себе, что распознает) оказываемое ими влияние, зловредное или, наоборот, благотворное. Но полной уверенности у нее никогда не было. Смерть, Луна, Возмездие – все эти Главные Козыри обладали важным и очевидным значением, но куда было девать Рыболова?

Как и прочие человеческие фигуры на картах, он был изображен с неестественно развитой мускулатурой, в нелепо-заносчивой позе – с вывернутыми носками и костяшками пальцев, упертыми в бедра. Для предполагаемой рыбалки он был разодет слишком уж нарядно: штаны выше колен перевязаны лентами; куртка с разрезами по бокам; на полях широкой шляпы – венок из увядших цветов; через плечо переброшена удочка. В руках он держал что-то вроде плетеной корзинки и еще какое-то непонятное Вайолет снаряжение; собака, страшно похожая на Спарка, дремала у его ног. Рыболовом эту фигуру назвал Дед; под картинкой заглавными латинскими буквами было написано: PISCATOR. [10]

– Итак, – произнесла Вайолет, – новый опыт, добрые времена или чьи-то приключения вне дома. Очень хорошо.

– Кого приключения? – спросила Нора.

– Не кого, а чьи.

– Ладно, чьи?

– Того, на кого мы гадаем. Мы уже это решили? Или просто практикуемся?

– Раз все выходит так хорошо, – сказала Нора, – давай кого-нибудь назовем.

– Август.

Бедный Август, для него должно быть заготовлено что-то приятное.

– Ладно. – Но прежде чем Вайолет перевернула следующую карту, Нора ее остановила: – Погоди. С этим шутить не стоит. Ведь мы с самого начала не условились, что гадаем на Августа, а вдруг ему выпадет что-то ужасное? Разве мы не заволнуемся – а вдруг оно и вправду сбудется? – Нора окинула взглядом сложный узор из карт, впервые встревоженная их властью. – А оно всегда сбывается?

– Не знаю. – Вайолет перестала раскладывать карты. – Для нас – нет. Я думаю, они способны предсказать то, что с нами может случиться. Но – ведь мы защищены, не правда ли?

Нора промолчала. Она верила Вайолет и верила, что Вайолет известно о Повести такое, о чем она даже не догадывается, но защищенной она себя никогда не чувствовала.

– В жизни случаются разные несчастья, – сказала Вайолет, – пускай и самые обычные, так если карты о них предупреждают, я им не хочу верить.

– И ты еще меня поправляешь! – рассмеялась Нора.

Вайолет, тоже смеясь, открыла следующую карту: четверка кубков, в перевернутом виде.

– Усталость. Досада. Отвращение. Горький опыт.

Внизу, у входной двери, задребезжал колокольчик. Нора вскочила на ноги.

– Странно, кто бы это мог быть? – проговорила Вайолет, собирая карты.

– Откуда мне знать? – отозвалась Нора. Она опрометью подскочила к зеркалу, взбила свои пышные золотистые волосы и одернула блузку. – Может, это Харви Клауд, он говорил, что зайдет вернуть книгу, которую я ему давала. – Перестав суетиться, она вздохнула, как бы досадуя на то, что им помешали. – Пожалуй, пойду взгляну.

– Да, – согласилась Вайолет. – Пойди взгляни. Погадаем как-нибудь потом.

Но когда, неделю спустя, Нора попросила Вайолет повторить урок и Вайолет направилась к ящику комода, где хранились ее карты, их там не оказалось. Нора утверждала, что не брала их. Не оказалось их и в другом месте, куда Вайолет могла по рассеянности сунуть шкатулку. Выдвинув чуть ли не все ящики и раскидав бумаги по полу, Вайолет, озадаченная и обеспокоенная, присела на край кровати.

– Всё, пропали, – сказала она.

– Я сделаю все, что ты хочешь, Август, – сказала Эми. – Все, что ты хочешь.

Он склонил голову к ее раскинутым коленям и тихо произнес:

– Боже мой, Эми, боже мой. Господи, прости меня.

– Не божись, Август, это нехорошо.

Ее залитое слезами лицо туманилось так же, как опустевшее октябрьское поле, на котором черные дрозды охотились за зернами кукурузы, вспархивая по невидимому сигналу и вновь опускаясь на землю где-то еще. Эми положила свои потрескавшиеся после уборки урожая ладони на руки Августа. Оба дрожали от холода и от вгонявшей в озноб близости.

– Я читала в книгах, что люди, бывает, какое-то время любят друг друга, а потом перестают. Никогда не могла взять в толк почему.

– Я тоже, Эми.

– Я всегда буду любить тебя.

Август поднял голову: его настолько переполняло уныние и болезненное чувство раскаяния, что он казался себе неотличимым от осеннего тумана. Он так страстно любил Эми до того, что случилось, но никогда еще его любовь не была такой целомудренно-чистой, как сейчас, когда он сказал ей, что больше они не увидятся.

– Мне только одно непонятно – почему, – повторила Эми.

Август не мог убеждать ее, что главная причина – его занятость, а сама она тут совершенно ни при чем, что на него давят всякие неотложные обязательства – о господи, давят, давят, давят… Он назначил ей свидание здесь, под коричневатым папоротником-орляком, на рассвете, когда Эми не хватятся дома, для того, чтобы порвать с ней, и единственно приемлемой и достойной причиной, какую он только сумел придумать для объяснения своего поступка, была та, что он ее разлюбил, и именно эту причину он, после долгих колебаний и множества холодных поцелуев, ей выложил. Но Эми встретила его слова с таким мужеством, с такой молчаливой уступчивостью, слезы на ее щеках оказались такими солеными на вкус, что Августу подумалось, будто он сказал ей все это только для того, чтобы лишний раз увидеть, какая она славная, преданная, кроткая, и оживить свои увядшие чувства толикой печали и неотвратимой утраты.

– О нет, Эми, Эми, не плачь, я совсем не хотел…

Август прижал ее к себе, и она покорно сдалась, стесняясь посягать на только что сделанное им признание в том, что она отвергнута и нежеланна; и ее стыдливость, ее огромные, жадно ищущие его взгляда глаза, полные испуга и отчаянной надежды, сразили его.

– Не надо, Август, не надо, если ты меня не любишь.

– Неправда, Эми, неправда.

Здесь, на шуршавших листьях, сам едва сдерживая слезы, как если бы и вправду расставался с ней навсегда (хотя теперь и сознавал прекрасно: должен расстаться и именно так и сделает), Август вступил вместе с ней в новые и неизведанные, сладостно-печальные области любви, где исцелились те тяжкие раны, которые он ей нанес.

Видимо, нет пределов географии Любви.

– В следующее воскресенье, да, Август? – Голос робкий, но в нем звучала уверенность.

– Нет. Не в воскресенье, а… Завтра. Или даже сегодня вечером. Сможешь?

– Да. Что-нибудь придумаю. Август, радость моя!

Эми бегом пустилась по полю, утирая слезы, закалывая на бегу волосы, счастливая, опоздавшая, навстречу опасности. Вот до чего я дошел, думал Август в глубине души, где еще не сдавался последний оплот сопротивления: даже конец любви способен только ее пришпорить. Он пошел в другую сторону – туда, где его поджидал (вроде бы попрекая) автомобиль. Украшавший его беличий хвост, влажный от тумана, вяло свисал с флагштока. Стараясь ни о чем не думать, Август завел мотор.