Чтение онлайн

СЧАСТЛИВЫЕ ДЕТИ Все собрались на высоком крыльце, чтобы проводить их, давая советы, куда следует отправиться, и кого из тех, кто не смог приехать на свадьбу им следует навестить. Софи ничего не сказала, но когда они уходили, она крепко и торжественно расцеловала их обоих, особенно Смоки, как бы говоря этими поцелуями "пока", а потом быстро исчезла. Когда они ушли, Клауд решила по картам посмотреть, что им предстоит во время их путешествия, которое, как она предполагала, будет непродолжительным, но наполненным событиями, о которых она лучше всего сможет узнать по картам. Поэтому после завтрака она установила на широком крыльце полированный столик рядом с креслом, по форме напоминающем хвост павлина, зажгла первую за день сигарету и сосредоточилась. Она знала, что сначала им предстоит взобраться на холм, но это потому, что они об этом говорили. Мысленно она представила, как по хорошо утоптанным дорожкам они поднялись на вершину, остановились там и посмотрели на свое имение в свете утреннего солнца, которая расположилась в самом сердце графства, окруженное зеленью лесов, полями и фермами. Потом они спустятся с холма и подойдут к той земле, которую они рассматривали сверху. Она представила, как Смоки идет позади Алис и они проходят по залитому солнцем пастбищу, а пестрые коровы Руди Флуда смотрят на них и хлопают своими длинными ресницами и крошечные насекомые тучами вьются вокруг них. Где они остановятся отдохнуть? Возможно у быстрого ручья, который бежит около обожженного солнцем пастбища, омывая объединенные пучки травы и молодые ивовые деревца, которые рощицами росли по обе его стороны. Она выбросила козырную карту и подумала: время завтракать. Они растянулись на берегу в негустой тени, отбрасываемой молодыми ивами и стали смотреть в воды ручья. - Посмотри,- сказала она, оперевшись подбородком о согнутые локти,- ты видишь комнаты в подводных домах, площадки для прогулок или что-нибудь в этом роде? Балы, банкеты, гостей? Вместе с ней он пристально посмотрел на причудливые переплетения травы, корней деревьев и насосы ила или песка, куда не проникали лучи солнца. - Сейчас ничего нет,- продолжала она,- но ночью, при свете луны... Я имею в виду, не ночью ли они выходят на праздник? Посмотри. Это вполне возможно было представить. Он нахмурился, сдвинув брови. Сделав над собой усилие, он попытался притвориться. Она засмеялась и вскочила на ноги. Алис снова надела рюкзак и при этом ее грудь упруго выдвинулась вперед. - Пойдем вверх по ручью,- сказала она,- я знаю хорошее место. К полудню они подошли к небольшой долине, по которой протекала река, откуда и брал начало журчащий ручей. Они подошли к лесу и Смоки поинтересовался, не от этого ли леса, расположенного по берегу реки, пошло название Эджвуд. - Я не знаю,- ответила Алис,- никогда не задумывалась об этом. - Вот,- сказала она наконец, вся мокрая от пота и задыхающаяся от долгого подъема.- Вот то место, о котором я говорила. Оно чем-то напоминало пещеру, вырубленную в стене леса. Гребень холма, на котором они стояли, уходил вниз, в пещеру и Смоки подумал, что он никогда не был в таком пустом и таинственном лесу, как этот. Непонятно почему, на опушке кое-где росли кусты шиповника и молодые осинки. Заросли кустарника уходили вглубь, в затаенную темноту леса, где временами поскрипывали большие деревья. Она села, с облегчением протянула уставшие ноги. Тень была довольно густой и по мере того, как день заметно шел на убыль, сгущалась еще больше. Было тихо, как в церкви, где тишина нарушается только благоговейными звуками церковного пения. - Ты когда-нибудь думал о том, что деревья такие же живые, как и мы, только все жизненные процессы у них протекают намного медленнее?
– спросила Алис. Может быть, для них лето - все равно, что для нас день. У них, наверное есть длинные-длинные мысли и разговоры, которые так неторопливы, что мы не можем услышать их. Она отложила в сторону дорожный посох и одну за другой снимала с плеч лямки рюкзака, ее юбка была местами испачкана. Она поджала свои большие колени, блестевшие от пота и свободно положила на них руки. Загорелые кисти рук тоже были влажными. - О чем ты думаешь?
– она начала дергать крепкие ремешки своих кроссовок. Он ничего не ответил, а только вбирал в себя все, что его окружало, слишком восторженный для того, чтобы разговаривать. Это было все равно, что наблюдать за разоблачением валькирии после битвы. Когда она наклонилась, распутывая завязки, он подошел помочь ей. Тем временем мать ударила в желтый гонг прямо над головой Клауд, возвращая ее к грубой и не совсем понятной действительности. Клауд видела, каким будет путешествие ее молодых племянников в предстоящие дни и сказала: " Счастливые дети!" - Ты здесь совсем ослепнешь,- сказала мать,- иди, папочка налил тебе шерри. - У них все будет хорошо,- сказала Клауд вместо ответа, собирая карты и с трудом поднимаясь с кресла. - Но ведь они сказали, сто остановятся у леса, не так ли? - Конечно,- ответила Клауд,- конечно. - Послушай, как трещат цикады,- сказала мать,- не переставая. Она взяла Клауд под руку и они вошли в дом. Весь вечер они играли в крибидж, по очереди вставляя колышки из слоновой кости в специальную полированную доску для карточной игры; играя, они прислушивались к жужжанию, постукиванию и шуму огромных глупых майских жуков, которые залетали иногда на веранду.

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ПОРЯДОК Посреди ночи Оберон проснулся в своем летнем домике и решил, что ему нужно встать и навести окончательно порядок в своих фотографиях. Ему не требовалось много времени на сон; он уже перевалил за тот возраст, когда встать ночью казалось чем-то неподходящим или безнравственным. Он долго лежал, прислушиваясь к биению своего сердца и ощущая при этом растущее беспокойство, а потом нашел свои очки и сел на кровати. Была глубокая ночь; часы показывали три, но всетаки все шесть прямоугольных окон были не совсем темными, а едва голубыми. Мошкара и комары, похоже, уснули, скоро проснутся птицы. Но пока все было тихо и спокойно. Маленьким насосом он подкачал давление в лампу, при этом из его груди вырывался хрип. Это была хорошая лампа, она и была похожа на лампу с гофрированным бумажным абажуром и фаянсовыми фигурками конькобежцев у основания, хотя не помешало бы заменить абажур. Он включил лампу и повернул вниз, ее легкое шипение действовало успокаивающе. Нельзя сказать, что фотографии были в беспорядке. Он проводил много времени, перекладывая их. Но он всегда чувствовал, что они находились в каком-то собственном порядке, не связанном ни с хронологией, ни с размером карточек. Они казались ему какой-то самостоятельной структурой, взятой с объемной картинки или с нескольких объемных картиной, с большими промежутками между ними; а если их заполнить, то получатся сценки: самые разные рассказы длинные и порой мучительные. Но как он мог рассказать что-либо даже по тем фотографиям, которые были установлены правильно, если так много было пропущено? Он всегда сомневался, стоит ли нарушать этот, в общем-то разумный порядок, для того, чтобы найти что-то, чего там могло не оказаться. Он достал папку, на которой была наклеена этикетка "Связи, знакомства 1911-1915". Это были его самые ранние фотографии, хотя на этикетке этого не было обозначено. Конечно, были и другие, еще более ранние, но которые он не сохранил. Он не уставал говорить о том, что в те дни фотография была сродни религии. Хороший снимок был подобен благословению, а за совершенным грехом последует скорое наказание. Это было что-то наподобие кальвинистской догмы: вы никогда не знаете, правы ли вы, но всегда должны опасаться совершать грех. Теперь перед ним был снимок Норы начисто вымытом кухонном крыльце, одетой в белую юбку в складку и рубашку. За ней волочились спадающие с ног ночные туфли - они казались слишком большими для нее. Белая легкая ткань, белые колонны, поддерживающие крыльцо, сказочность ее волос, ее глаза пугающе светлые на фоне яркого свете, который проникал на крыльцо в солнечные дни. Ей было - он посмотрел на дату с обратной стороны фотографии - двенадцать лет. Нет, одиннадцать. Значит, Нора. Может быть, начать с нее, а потом подбирать фотографии, которые последовали позже? Тимми Вилли, например. А вот она, тем же самым летом, возможно снята в тот день у ворот, которые ведут к выходу из парка. Наверное, и тогда она все разговаривала, куда собиралась пойти, пока он не сказал ей: "Стой спокойно!" В ее руках полотенце - она собиралась купаться. Повесила одежду на толстую ветку. Это было прекрасное, четкое изображение, фотография буквально светилась: трава отбрасывала солнечные блики, отсвечивала ее туфелька, ярко блестели серьги, которые она уже тогда любила носить. Нахалка. Что еще ему нравилось? На запястье Тимми Вилли на черном ремешке в кожаном футляре висел маленький аппарат "Кодак", который он одолжил им ненадолго. - Будьте аккуратнее с ним,- говорил он им,- не уроните его. Не открывайте, чтобы заглянуть внутрь. Не намочите в воде. Ногтем большого пальца он провел черту по линии бровей Тимми Вилли, которые на фотографии выглядели еще гуще, чем они были на самом деле, и с безнадежным видом отложил в ее сторону. Как будто прорвавшись сквозь невидимое препятствие, перед его мысленным взором промелькнули более поздние фотографии. Тимми Вилли зимой у замершего у замершего окна музыкального салона. Тимми, Нора, высокий Харви и Алекс Маус рано утром собираются ловить бабочек; на Алексе брюки-гольф и он слегка с похмелья. Нора с собакой Спаком. Нора - свидетельница на свадьбе Тимми и Алекса. Радостная Тимми и Алекс стоят в его двухместном автомобиле, помахивая рукой в знак прощания, держась за откинутый брезентовый верх; на них соломенные шляпы, украшенные лентами. Вот уже женатые Нора и Харви Клауд, с ним опять Тимми, которая выглядит уже бледной и потерянной, в чем Харви винил городскую жизнь. А потом Тимми исчезла и не появилась снова. Вот фотомонтаж: но как объяснить внезапное отсутствие Тимми Вилли среди остальных? Его первые фотографии, казалось, провели его через всю коллекция, уводя временами в сторону и множась в его мыслях; но все-таки не хватало одной-единственной фотографии, чтобы рассказать всю историю жизни без лишних слов и объяснений. Внезапно ему в голову пришла дикая мысль засветить все пленки, собрав их вместе, чтобы они покрылись темными пятнами и ничего нельзя было разглядеть - и все. Нет. Не все. Было какое-то несоответствие во всем этом. Он снова взял фотографию Тимми Вилли, стоящей у ворот с камерой в руке: вот он, момент несоответствия,- место и время, когда они расставались.

СУМЕЕТЕ ЛИ ВЫ НАЙТИ ЭТИ ЛИЦА Он всегда считал себя разумным, здравомыслящим человеком, умеющим использовать доказательства и взвешенные требования; он считал себя исключение в семье, где все отличались ненормальной верой в чудеса и были страшными фантазерами. В педагогическом колледже, где он познакомился с научными методами и логикой, ему на глаза попалась книга Дарвина "Происхождение человека". Сейчас между страницами этой книги он закладывал фотографии после просушки, чтобы выровнять их. Когда однажды вечером Нора с румянцем на загорелых скулах принесла ему фотоаппарат, прерывисто дыша от какого-то непонятного волнения, он взял его со снисходительным видом и спустился в фотолабораторию, расположенную в подвальном помещении, извлек пленку, проявил и отпечатал ее. - Ты не должен смотреть фотографии,- сказала ему Нора,- потому что... ну, на некоторых из них мы совершенно голые. Он пообещал, но при этом подумал о мусульманах, которые читают письма адресатами и при этом должны закрывать уши, чтобы не подслушивать содержание письма. Они снялись голыми у озера поодиночке и вдвоем, что очень заинтересовало и чрезвычайно расстроило его - ведь это были его сестры. Как бы то ни было, он потом долго не мог смотреть им в глаза. Потом Нора и Тимми Вилли потеряли интерес друг к другу: Нора нашла себе новую игрушку, занявшись картами Виолетты, а Тимми тем же летом встретила Алекса Мауса. Фотографии так и остались лежать между страниц Дарвина, разглядывая обоснованные аргументы и фотографии черепов. И только после того, как он напечатал невероятную, необъяснимую фотографию своих родителей в пасмурный день, он снова отыскал те фотографии. Он тщательно рассмотрел их, он разглядывал их с помощью лупы и увеличительного стекла, изучая их внимательнее, чем он делал это, рассматривая фотографии в книге "Сумеете ли вы найти эти лица?" И он узнал лица. С того времени ему нечасто приходилось видеть такие четкие и недвусмысленные снимки, как фотография Джона и Виолетты у каменного столика. Он чувствовал, как что-то побуждает и в то же время удерживает его от дальнейшего изучения фотографий. Он был бесстрашным исследователем, но не сказал бы, что это ему было позволено, что он намеревался всю свою жизнь поиском доказательств и однозначных ответов на самые невероятные вопросы. Хотя случилось именно так. И когда это произошло, ничто больше не могло повлиять на него. Он был уверен, что нашел объяснение. Это объяснение не было похоже на призрачные описания существования одних миров внутри других или о рассуждениях о субсознании Виолетты. Сначала он подумал (хотя в душе жила надежда), что он ошибся: его обманули или сыграли над ним шутку. Не считая одного единственного изображения у каменного столика - говоря научным языком, аномалии, не представляющей интереса,- не могли же все остальные быть плющом, изогнувшимся в виде когтистой лапы, отблеском света, падающего на бальзамин, образуя очертания лица? Он знал, что отблески света могут преподнести разные неожиданности и сюрпризы: не могло ли и это быть одним из них? Нет, не могло. Случайно или преднамеренно Нора и Тимми Вилли поймали в кадр существа, которые казались на грани превращения из нормальных в диковинные. Явно чувствовалось птичье лицо и коготь, все-таки коготь, сжимающий ветку, был рукой, рукой, торчащей из рукава. Если долго вглядываться в снимок, в этом не оставалось сомнения. Эта паутина была не паутиной, а свисающей юбкой женщины, чье бледное лицо проглядывало сквозь темную листву. Почему он не дал им фотоаппарат с более высоким качеством съемки? На некоторых фотографиях они буквально толпились, отступая в безфокусное пространство. Какого они были размера? Всех размеров, к тому же еще перспектива была искажена. Такие же по длине, как его мизинец? Такие же по величине, как жаба? Он сделал отпечатки на слайды, разложил их на листе бумаги и часами просиживал над ними. - Нора, когда ты ходила в лес в тот день, не видели ли ты, ну... чего-нибудь особенного, чтобы сфотографировать? - Нет. Ничего особенного. Только... нет, ничего особенного. - Может быть, мы снова можем пойти, с хорошим фотоаппаратом, и посмотрим, что мы сможем увидеть? - О, Оберон! Он пролистал Дарвина и перед ним забрезжил слабый свет гипотезы, правда, еще очень далеко, но постепенно он становился ближе. В первобытных лесах, в результате борьбы, продолжавшейся целую вечность, человеческая раса отделилась от своих ближайших родственников - волосатых обезьян. Казалось, что человечество пыталось отделиться не один раз, но все попытки были неудачными; от них не осталось даже и следа, кроме странной, аномальной кости. Человек научился говорить, разводить огонь, делать орудия труда только поэтому он выжил. Предположим, что ветви нашего старого фамильного дерева ветви, которые, казалось, были обречены на гибель - фактически не погибли, а выжили, выжили, узнав искусство, как нечто новое в мире, но совершенно отличное от того, к чему привыкли их старшие братья - мы. Предположим, что они научились становиться невидимыми для очевидцев. Предположим, что они научились жить, не оставляя следа; ни кургана, ни кремня, ни резной фигурки, ни костей, ни зубов. Он подумал о тысячах лет - сотнях тысяч - которые потребовались человечеству, чтобы узнать все, что оно знает; овладеть мастерством, выйдя из абсолютного невежества животного мира; делать удивительные вещи, неуклюжие черепки которых мы находим среди пепелищ спустя тысячелетия. Предположим, что эта другая раса, время существования которой могло быть установлено, провело все эти тысячелетия, совершенствуя свое собственное мастерство. Грэнди когда-то рассказал историю о том, что в Британии маленькие люди были необычными жителями, которых довели до такого состояния при помощи тайных проделок захватчики, владеющие металлическим оружием - отсюда их первобытный страх и желание избежать всего, что сделано из железа. Может быть, это и так! Перелистывая страницы Дарвина, он думал, что подобно тому, как черепахи наращивали свой панцирь и на шкуре зебры возникали полоски, как люди, подобно детям, учились ходить, говорить и овладевать своим мастерством, так и те, другие изучали свои ремесла, скрываясь и заметая следы, чтобы раса людей сажала растения, производили вещи, строила, охотилась с оружием в руках и не замечала их присутствия. Они не смогли или предпочли не прятаться от Тимми Вилли и Норы Дринквотер, которые засняли их изображение "Кодаком".

НЕМНОГОЧИСЛЕННЫЕ ОКНА С того времени фотография стала для него не просто развлечением, а неким инструментом, хирургическим скальпелем, который срезая лишнее тонкими слоями, добирается до сути и тайна предстает перед его испытующим взглядом. К несчастью, он обнаружил, что сам он не мог быть свидетелем любых доказательств их присутствия. На его фотографиях лес, в котором без сомнения водились приведения, был только лесом. Ему нужны были средства, чтобы решить бесконечно запутанную задачу. Он продолжал верить,- да и как он мог не верить? что объектив и снятая пленка были бесстрастны, что камера могла придумать или исказить образы не более, чем морозное стекло отпечаток пальца на нем. И все-таки, если бы кто-то был с ним в то время, когда он снимал то, что казалось ему случайным образами - ребенок, обладающий сверхчувствительностью - то иногда эти образы обретали лица, правда, едва уловимые и нужно было уметь разглядеть их. Все-таки какой ребенок? Доказательства. Число. Во-первых, брови. Он был убежден, что прямая линия бровей, которую некоторые, но не все из них, унаследовали от Виолетты, была одним из тех доказательств, над которыми следовало подумать. У Августа были широкие, темные, сросшиеся над переносицей брови, в которых торчали отдельные длинные волоски, наподобие того, как это бывает у кошки. У Норы были похожие линии бровей, у Тимми Вилли, хотя когда она стала девушкой, она постоянно подбривала и выщипывала их. У большинства детей Маусов, которые были похожи на Грэнди, этого не было - ни у Джона, ни у самого Грэнди. Оберон тоже не унаследовал этого. Виолетта всегда говорила, что в той части Англии, откуда она родом, сросшаяся линия бровей означает, что перед вами сильная личность с криминальными задатками, возможно, даже маньяк. Она посмеивалась над этим и над Обероном, но ни в одном энциклопедическом словаре не было ни слова о бровях. Ладно. Может быть, все связанное с бровями было только способом для него понять, почему он был исключением и не мог видеть их, хотя его камера запечатлевала их, так же, как Виолетта и Нора тоже видели их. Грэнди часами говорил о малых мирах и о тех, кто мог попасть туда, но у него не было оснований, не было оснований; он склонялся над фотографиями Оберона, сосредоточенно вглядывался в них и говорил об увеличении и специальных линзах. Он сам точно не знал, о чем говорит, но Оберон таким образом проделал несколько опытов, пытаясь найти выход. Затем Грэнди и Джон настояли на том, чтобы опубликовать некоторые фотографии из его коллекции в маленькой книжке - "Религиозная книга для детей". Джон посоветовал Грэнди написать свои комментарии и Грэнди так все испортил, что никто, особенно дети, не обратил ни малейшего внимания на книгу. Оберон никогда не простил им этого. Было очень тяжело думать обо всем этом беспристрастно, с научной точки зрения, не считая себя сумасшедшим или полным дураком, когда все считали тебя таковым. Или по крайней мере, некоторые из них, кто удосужился прокомментировать издание. Он пришел к заключению, что таким образом они попытались заставить его ослабить борьбу, чтобы в дальнейшем полностью вывести его из игры. Он позволил им сделать это. Он полностью прекратил борьбу. Ее не продолжил ни сын Джона, ни дети младшего брата, ни Виолетта со своим спокойным разумом, ни отважный Август. Он сам был пожизненным холостяком без жены и потомства; фактически, он был почти девственником. Почти. Он не входил даже в эту категорию - у него никогда не было любимого человека. При этой мысли он ощутил легкую боль. Он прожил всю свою жизнь, страстно желая недосягаемого, а такая жизнь при известных обстоятельствах приводит к равновесию между разумом и безумием. Он не мог пожаловаться. В какой-то степени все они были здесь изгнанниками, по крайней мере, он разделил это с ними и не завидовал чужому счастью. Наверняка, он не завидовал Тимми Вилли, которая уехала отсюда в город; он не осмеливался завидовать Августу. Перед ним всегда были эти немногочисленные окна - серые и черные, неизменно спокойные, с рамами, открывающимися в этот опасный мир. Он закрыл папку - при этом пахнуло старой, потрескавшейся черной кожей - и вместе с этим возникало желание отложить новую попытку классификации других фотографий на следующий день. Он мог бы оставить все как было, в разрозненных частях, с аккуратными, но недостаточными пояснениями. Это решение не встревожило его. В своей прошлой он часто пытался переклассифицировать все заново и каждый раз приходил к одному решению. Он терпеливо привел в порядок фотографии и встал, чтобы взять из тайника большую выставочную книгу, обернутую клеенкой. На ней не было никакой надписи, она была ни к чему. Там было множество старых фотографий примерно двадцатилетней давности. Альбом был ровесником старой папке с его первыми снимками. Там были представлены другие его фотографии. Легче сказать, когда он стал ученым, чем когда он перестал быть им; это был момент, если он был на самом деле, когда его натура дала трещину и предала его и он забросил великое исследование ради... ради чего? Искусства? Разве снимки в клеенчатой книге можно было считать произведениями искусства, а если нет - стоило ли заботиться о них? Любовь. Разве он отважился назвать это любовью? Он положил книгу на черный портфель. Вся жизнь прошла перед его глазами в свете потрескивающий и шипящей лампы. Ночной мотылек коснулся своими легкими крылышками белого пламени и упал на стол.

УВИДЕТЬ, ЧТО МОЖНО В покрытом мхом лесной пещере Дэйдли Алис сказала Смоки: "Он сказал: давай пойдем в лес и посмотрим, что мы увидим. Он подготовил свой фотоаппарат. Иногда он брал маленькую камеру, а иногда большую деревянную с прикрученными ножками. Мы взяли с собой завтрак. Мы приходили сюда много раз. Мы приходили сюда в жаркие солнечные дни и поэтому Софи и я - мы могли снять с себя всю одежду. Мы бегали и говорили "смотри, смотри", а иногда "о, они исчезли", когда были не совсем уверены, что видели что-то где-то..." - Снимали одежду? А сколько вам было лет? - Я не помню. Восемь. Может быть, мне было двенадцать. - Это было необходимо - искать? Она засмеялась низким грудным смехом, вытянувшись во всю длину, и легкий ветерок ласкал ее теперь тоже обнаженное тело. - В этом не было необходимости,- сказала она.- Это было просто смешно. А тебе не нравилось снимать одежду, когда ты был ребенком? Он вспомнил, что он чувствовал тогда: невероятный подъем, свободу, когда сдержанность была отброшена в сторону вместе с одеждой. Это было совсем непохоже на сексуальные ощущения подростков, но чувство было очень сильным. - О, Оберон не в счет. Он был... я догадываюсь, ну, одним их них. Фактически я предполагаю, что мы делали это из-за него. Он становился, как ненормальный. - Еще бы!
– мрачно отозвался Смоки. Некоторое время Дэйли была спокойна. Затем она сказала: "Он никогда не обижал нас. Никогда, никогда не заставлял нас делать чтолибо. Это мы все придумывали и предлагали, но не он. Мы поклялись сохранить тайну и мы заставили его поклясться. Он был, как дух, как Пан, или что-то в этом роде. Мы приходили в возбуждение от его волнения. Мы бегали кругами, пронзительно кричали и катались по траве. Это была какая-то магия. - Ты никогда не рассказывала об этом. - Нет. Не было случая. Кроме того, все знали об этом, кроме мамы, папы и тетушки Клауд, но они никогда ничего не рассказывали. Правда, позже я разговаривала об этом со многими людьми и все они, как и ты, удивлялись. И они спрашивали: "Что, Оберон брал вас в лес, чтобы посмотреть, что можно увидеть?" Она снова улыбнулась. - Я догадываюсь, что ему это не давало покоя много лет. Я не знаю никого, кто обижался бы на это. Я догадываюсь, что он собрал все снимки. - Психологическая травма. - О, не будь таким глупым. Он погладил свое обнаженное тело, отливавшее жемчужным блеском в лунном свете. - Он когда-нибудь видел обнаженное женское тело. Я имею в виду, кроме... - Нет. Никогда. - А вы? - Мы думали, что да. Она, конечно, была уверена в этом: по утрам они прогуливались наблюдая и ожидая, что их поведут в то место, где они никогда не были, но которое было для них удивительно знакомым, место, где тебя возьмут за руку и скажут: "Мы здесь". А вы должны отвернуться и тогда увидите их. А они услышат шаги Оберона где-то позади и не смогут показаться или ответить ему, хотя это именно он привел их сюда; но они потом ушли от него и пошли собственным путем. Софи? Алис?

НО ЭТО ТАК Летний домик изнутри светился голубым свечением, за исключением той комнаты, где слабо горела лампа. Оберон, нервно и быстро потирая руки, кругами ходил по комнате, заглядывая во все углы и ящики. Наконец, он нашел то, что искал - большой конверт мраморной бумаги, один из многих, что у него были когда-то. В этом конверте ему давным-давно прислали из Франции платиновую печатную бумагу. Острая боль, сравнимая только со страстным желанием пронзила все его тело, но вскоре боль утихла и это произошло гораздо быстрее, чем отступает желание. Он взял клеенчатый альбом и вложил его в мраморной конверт. Потом он взял старую перьевую ручку (он никогда не разрешал своим ученикам писать шариковыми ручками) и дрожащим, как если бы смотреть на буквы через слой воды, почерком надписал конверт: для Дэйли, Алис и Софи. Ему показалось, что с его сердца упала огромная тяжесть. Он дописал: лично в руки. Он хотел поставить еще восклицательный знак, но передумал; только крепко заклеил конверт. На черной папке он не стал указывать имени. Все остальное не предназначалось кому бы то ни было. Закончив с этим, он вышел во дворик. Птицы почему-то все еще не проснулись. Дойдя до конца лужайки, он хотел помочиться, но не смог, вернулся и сел в парусиновое кресло, слегка потемневшее от росы. Он всегда представлял себе, хотя и не верил, этот момент. Он представлял себе, что это произойдет в сумерках и что спустя годы он безнадежно и с горечью поддастся этому; кто-то подойдет к нему в сумерках, неслышно ступая по саду, не касаясь даже цветов. Возможно, это будет ребенок, как будто сошедший с античной фотографии, чьи серебряные волосы будут как бы освещены солнцем, которое уходит за горизонт. И этот ребенок заговорил с ним и он сможет: "Да, ты знал нас. Ты единственный подошел ближе всех к нашей тайне. Без тебя никто не сможет приблизиться к нам. Без твоего безрассудства они не смогут увидеть нас; без твоего одиночества они не смогут полюбить друг друга и рожать детей. Без твоего неверия они не смогут поверить. Я знаю, как тяжело тебе думать, что мир развивается таким странным путем, но это так".

В ЛЕСАХ На следующий день на небе стали собираться тучи. Он появлялись не спеша, но казалось, что когда они тянут все небо, то окажутся на расстоянии вытянутой руки от земли. Дорога, по которой они шли, петляя по лесу. Огромные деревья стояли так близко друг к другу, что их кони сплетались так, что казалось, что на дубах растут кленовые листья, а орешник покрыт листьями дуба. Они с трудом пробирались сквозь заросли плюща и подгнившие стволы деревьев, которые перегораживали тропинку. - Какая чащоба!
– сказал Смоки. - Зато хорошо защищает,- отозвалась Алис. - Что ты имеешь в виду? Она вытянула руку вверх ладонью, чтобы посмотреть, не начался ли дождь - на ладонь упала капля, потом другая. - Здесь никогда не было столько поваленных деревьев, по крайней мере лет сто. Дождь начался уверенно, неторопливо, подобно тому, как собирались облака - это был не легкий моросящий дождик, а настоящий ливень. - Черт побери,- сказала она, достала из рюкзака мятую желтую шляпу и надела ее, но было совершенно ясно, что им предстоит вымокнуть до нитки. - Далеко еще?
– поинтересовался Смоки. - До лесного домика? Не очень. Хотя, подожди минуту. Она остановилась, лежащую перед ними. Непокрытая голова Смоки начала чесаться от стекающих капель. - Здесь можно срезать путь,- сказала Алис,- можно пойти по тропинке, она должна быть где-то здесь, если только я смогу найти ее. Они ходили взад-вперед по краю непроходимого леса. - Может быть, они не сохранили ее,- сказала она, пока они искали.Они очень страшные. Ведут такой уединенный образ жизни. Они все живут здесь неподалеку и никогда никого не видят. Она остановилась у неясного просвета в мелколесье и сказала: "Здесь". Смоки показалось, что она была не совсем уверена. Они углубились в подлесок. Дождь монотонно стучал по листьям, звук падающих капель становился непрерывным и сливался и сливался в один, удивительно низкий звук. Небо затянуло тучами, под деревьями было темно, как ночью, и даже серебристые струи дождя не освещали темноту леса. - Алис? Он остановился и замер. Все, что он мог слышать - это звук дождя. Он так увлекся поиском предполагаемой тропинки, что потерял ее. Он также сбился и с тропинки, если только она там была. Он снова окликнул ее, все еще чувствуя самонадеянность и не имея причины для беспокойства. Он не услышал ответа, но как раз в это время заметил тропинку, которая легко извиваясь бежала между деревьями. Наверное, она нашла ее и быстро прошла вперед, пока он блуждал в зарослях. Он вышел на тропинку и двинулся по ней, совершенно мокрый от дождя. Алия должна была в любой момент появиться перед ним, но ее все не было. Тропинка уводила его все дальше и дальше в лес. Казалось, что она ускользает из-под его ног и он никак не мог заметить, куда она ведет, но больше идти было некуда. Он не смог бы сказать, сколько времени он шел, только тропинка привела его на опушку леса, которую кольцом обступали мокрые от дождя деревья-гиганты. Внизу на поляне, совершенно нереальный в капающем тумане, стоял дом - самый странный из всех, которые ему когда-либо приходилось видеть. Это был один из ненормальных коттеджей Дринквотера в миниатюре, но только весь цветной: с красной черепичной крышей, с белыми разукрашенными стенами. Он выглядел чрезвычайно странным и совершенно новеньким. "Наверное, это тот самый дом,- подумал он,- но где Алис?" Должно быть, это не он, а она потерялась. Он стал спускаться вниз по холму и двинулся по направлению к домику, минуя семейки грибов и красными и белыми шляпками, которые виднелись из мокрой травы. Маленькая круглая дверь с глазком и молоточком широко распахнулась, когда он подошел поближе и появилось маленькое, острое личико. Глаза подозрительно блестели, но на лице расплылась широкая улыбка. - Извините,- сказал Смоки,- это лесной домик? - Конечно, ответил человек и шире открыл дверь.- А вы Смоки Барнейбл? - Да,- ответил Смоки и подумал, откуда он знает его. - Не соблаговолите ли войти? Смоки подумал, что если в домике соберется больше двух человек, то он будет переполнен. Он прошел мимо мистера Вуда, на котором красовался как будто ночной колпак, и тот протянул руку, приглашая Смоки войти в домик. Смоки никогда не видел такой длинной и узловатой руки. - Очень мило с вашей стороны пригласить меня,- сказал Смоки и маленький человечек улыбнулся так широко, что Смоки не мог и подумать, что такое возможно. Его коричневое, как орех, лицо, наверное раскололось бы на две части от уха до уха, если бы он продолжал улыбаться. Внутри домика было намного больше места, чем показалось ему вначале, или наоборот, меньше - он не мог бы точно сказать. По необъяснимой причине он почувствовал, как в нем поднимается волна смеха. В комнате стояли старые дедушкины часы, бюро с оловянными кружками и подсвечниками, высокая кровать с пуховой периной, покрытая лоскутным одеялом, простеганным так необычно, как ему не приходилось видеть раньше. Еще там был круглый полированный столик на шатких ножках и шкаф, который занимал большую часть комнаты. В комнате было трое удобно расположившихся людей: симпатичная женщина сидела на корточках перед печью, в деревянной колыбели лежал маленький ребенок, который агукал всякий раз, как женщина покачивала люльку, и старая, старая леди, которая сидела в углу, мерно покачиваясь, и быстро вязала длинный полосатый шарф. Все трое, конечно, заметили его появление, но делали вид, что не видят его. - Садитесь,- протянул певуче мистер Вудс,- и расскажите нам, что с вами произошло. Смоки охватил какой-то приятное удивление, которое буквально переполняло его, тоненький внутренний голос попытался возразить (с какой стати?), но тут же исчез, лопнул, как воздушный шарик, на который случайно наступили ногой. - Ну, начал он,- мне кажется я сбился с тропинки, по которой мы шли с Дэйли Алис, но теперь я нашел вас и не знаю, что с ней. - Хорошо,- сказал мистер Вудс. Он усадил Смоки за стол в кресло с высокой спиной и достал из серванта стопку расписанных голубыми цветами тарелок, которые он расставил по столу как колоду карт. - Вам следует немного подкрепиться,- сказал он. Как по команде женщина вынула их духовки лист противиня, на котором пеклась единственная ароматная плетеная булочка. Ее-то мистер Вудс и положил на тарелку Смоки, изучающе глядя на него. Булочка была не просто плетенкой - на ее поверхности полосками теста была выложена пятиконечная звезда, посыпанная сахаром. Смоки немного подождал, пока попадут еду другим, но булочка пахла так ароматно, что он поднес ее ко рту и съел в мгновение ока. На вкус она была так же восхитительна, как и на запах. - Я только что женился,- сказал он и мистер Вудс кивнул.- Вы, наверное, знаете Алис Дринквотер. - Да. - Мы думаем, что будем счастливы вместе. И да и нет. - Что?
– удивленно воскликнул Смоки. - Что вы сказали, миссис Андерхил? Счастливы вместе? - И да и нет,- повторила миссис Андерхил. - Но как...- начал Смоки и вдруг невероятная печаль нахлынула на него. - Все это - часть сказки,- сказала миссис Андерхил,- но не спрашивай меня, как это произошло. - Это что-то особенное,- с вызовом сказал Смоки. - Ну, ладно,- вмешался мистер Вудс,- ведь ты знаешь, что это не так. Его лицо вытянулось и стало задумчивым. Он уложил свой подбородок в огромную ладонь, сложенную лодочкой, а длинными пальцами другой руки забарабанил по столу. - Скажи нам, какой подарок она тебе подарила? Это было очень несправедливо. Она отдала ему все. Всю себя. Почему она должна дарить ему еще какой-то подарок? Но как только он сказал это, он вспомнил, что в свадебную ночь она предложила ему настоящий подарок. - Она отдала мне,- гордо сказал он,- свое детство, потому что у меня его не было. Она сказала мне, что я могу пользоваться им, когда захочу. Мистер Вудс уставился на него. - А она дала тебе портфель, чтобы положить его туда?
– лукаво спросил он. Его жена, если это была она, кивнула при этих словах. Мистер Андерхил самодовольно качнулась в кресле. Даже ребенок агукнул с таким видом, что казалось, будто он ведет счет. - Это не имеет значения,- сказал Смоки. С того времени, как он съел плетеную булочку, его настроение постоянно менялось и было похоже на постепенный переход от одного времени года к другому. Осенние слезы выступили на глазах. - Это не имеет никакого значения. Я не мог принять подарок. Видите ли - это было трудно объяснить - когда она была маленькая, она верила. Вся семья верила. А я нет. Я думаю, они верят до сих пор. Теперь это просто безумие. Как я мог верить в это? Я бы хотел поверить в чудеса и увидеть их, но если со мной этого никогда не произошло, как я мог принять ее подарок? Мистер Вудс энергично затряс головой. - Нет, нет,- сказал он.- Это совершенно прекрасный подарок. Он пожал плечами. - Просто у тебя нет портфеля, чтобы сложить туда это все. Смотри! Мы подарим тебе подарки. Настоящие. Он откинул крышку горбатого сундука, обитого черным железом. Внутри что-то блестело. - Смотри!
– сказал он, доставая длинную змейку ожерелья,- золото! Все остальные смотрели на Смоки, улыбнувшись при появлении подарка и ожидая его изумлений и благодарности. - Вы ... очень добры,- заикаясь проговорил Смоки, а мистер Вудс тем временем набросил ожерелье на шею Смоки и обмотал несколько раз, как будто собирался задушить его. Золото не было холодным, как и положено быть металлу, наоборот - оно было теплым, как его тело. Оно было таким тяжелым, что оттягивало шею, заставляя его отклоняться назад. - Что еще?
– спросил мистер Вудс, оглядывая его и приложив палец к губам. Миссис Андерхил одной из своих спиц указала на кожаную коробочку, стоявшую на серванте. - Правильно,- сказал мистер Вудс.- А как насчет этого? Цепляясь за коробочку кончиками пальцев, он подтягивал ее к себе, пока коробочка не упала ему в руки. Он с шумом открыл крышку. - Шляпа! Это была красная шляпа с высокой мягкой тульей, перехваченная заплетенными косичкой ремешком, на котором плавно покачивались перья белой совы. Мистер Вудс и миссис Андерхил одновременно ахнули и придвинулись ближе, пока мистер Вудс водружал шляпу на голову Смоки. Она была тяжелой, как корона. - Меня удивляет,- растерянно сказал Смоки,- что случилось с Дэйли Алис. - Это напомнило мне,- сказал с улыбкой мистер Вудс,- о самых лучших днях прошлого. Он достал откуда-то из-под кровати потрепанный, поеденный мышами саквояж. Он поставил его на стол и мягко пододвинул к Смоки. Казалось его взор слегка затуманился печалью. Его большие руки погладили поверхность саквояжа, как будто это была его возлюбленная. - Смоки Барнейбл,- сказал он,- вот мой подарок. Даже если бы она захотела, она не смогла бы дать его тебе. Саквояж стар, но достаточно вместителен для этого. Держу пари, что в нем есть комната для... На его лице промелькнула тень сомнения и он, щелкнул замками в усмешке. - О, множество комнат. Хватит не только для ее подарка, но и для твоего неверия и для чего-нибудь еще. Сам идет тебе в руки. Пустой портфель был тяжелее всего. - Вот и все,- сказала миссис Андерхил и старые часы мелодично зазвенели. - Пора идти,- сказала миссис Вудс и ребенок нетерпеливо зачмокал. - Что случилось с Алис?
– задумчиво сказал мистер Вудс. Он дважды обошел комнату, выглядывая в маленькие окошки и заглядывая во все углы. Он открыл дверь; прежде, чем он снова быстро захлопнул ее. Смоки выглянул в абсолютную темноту и услышал долгий сонный шепот. Мистер Вудс поднял палец, озаренный внезапной идеей, его брови взметнулись вверх. Он подошел к высокому шкафу на кривых ножках, который стоял в углу комнаты, рывком открыл его дверки и Смоки увидел мокрый лес, по которому он шел вместе с Алис, и далекодалеко саму Алис. Мистер Вудс указывал внутрь шкафа. - Было очень мило с вашей стороны,- сказал Смоки, входя в шкаф,отдать мне всю эту чепуху. - Забудь об этом,- сказал мистер Вуд и голос его неопределенно звучал вдалеке. Дверцы шкафа захлопнулись за Смоки с долгим звуком, похожим на звучание огромного гудящего колокола. Он подошел под мокрыми ветками, наклоняясь и отводя их руками. - Ради бога, что случилось,- воскликнула Дэйли Алис, когда увидела его. - Я был у Вудсов. - Представляю. Посмотри на себя. Толстые стебли ползучих растений каким-то образом обвивались вокруг его шеи. Цепкие колючки впились в его тело и нацеплялись на рубашку. - Черт побери,- только и смог выговорить он. Алис засмеялась и начала стряхивать листья с его волос. - Ты что, упал?
– Как ты умудрился набрать полную голову опавших листьев? А это что у тебя? - Портфель,- сказал Смоки.- Теперь все в порядке.- Он поднял руку и показал ей старое осиное гнездо, которое держал в руке, тонкие стенки тут же рассыпались на кусочки и обнажили множество внутренних ячеек. Божья коровка похожая на капельку крови выползла оттуда и тут же улетела. - Полетела домой,- сказала Дэйли Алис.- Теперь все в порядке. Знаешь, тропинка была здесь всегда. Пойдем. Его рюкзак, пропитанный водой, оттягивал плечи. Ему отчаянно захотелось сбросить его. Но Смоки последовал за ней по протоптанной колее и вскоре они подошли к страшно замусоренному, очень большому участку земли, расположенному чуть ниже разрушающегося глиняного берега. Посреди участка стояла потемневшая лачуга, покрытая толью, которая была привязана к стропилам обрывками веревки для сушки белья. Старенький пикап стоял без колес во дворе и крадучись шла черно-белая мокрая и злая кошка. Женщина в фартуке и галошах ахала им рукой из связанного проволокой курятника. - Это Вудсы,- сказала Дэйли Алис. - Да. Но даже когда перед ними уже стояли чашечки с дымящимся кофе, а Эми и Крис Вудс болтали о всякой чепухе и от его сброшенного рюкзака на линолеуме расплывались большая лужа, все равно Смоки чувствовал его тяжесть на своих плечах, и он никак не мог избавиться от этого ощущения и, более того, ему казалось, что он всегда нес на себе этот груз. Он подумал, что, может быть, так оно и было. В памяти Смоки очень мало что осталось о том, как прошел этот день, да и остальные дни их путешествия. Позже Дэйли Алис будет напоминать ему то об одном, то о другом событии, как будто ей больше не о чем было помнить, и он будет отвечать: "Да, да", хотя он и не помнил всего, о чем она говорила. В тот самый день Клауд, сидя на веранде у карточного столика и думая только о том, чтобы продолжить мысленно следовать за путешественниками, перевернула козырную карту, под названием "Тайна" и только собиралась положить ее на место, как вдруг дыхание ее стало затрудненным и она задрожала. Глаза ее неожиданно наполнились слезами и когда мать пришла звать ее к завтраку, Клауд, с красными глазами и все еще потрясенная тем, что она знала или о чем подозревала, без сомнений и колебаний рассказала ей, о чем она узнала. А когда Смоки и Дэйли Алис вернулись - загоревшие, слегка поцарапанные, но счастливые, они увидели, что окна закрыты шторами. Смоки не знал об этом старом обычае, а на крыльце с торжественно-печальным видом стоит доктор Дринквотер. - Умер Оберон,- сказал он.

МЕЖДУ ПРОЧИМ Грачи, во всяком случае, Смоки думал, что это грачи, вернулись домой, стайкой пролетев по затянутому облаками, холодному небу, и уселись на голые еще деревья, разбросанные по вновь вспаханному мартовскому полю. Поломанная изгородь из штакетника отделяла поле от дороги, по которой шел путешественник в треугольном капюшоне. У него под ногами рядами росли грибы с белыми и красными шляпками, а на лице путешественника было выражение тревоги или удивления, потому что последний в ряду маленький грибок приподнял свою красную шапочку и, хитро улыбаясь, смотрел на него из-под полей своей шляпки. - Это оригинально,- сказал доктор Дринквотер, указывая на картину бокалом, наполненным хересом.- Один художник подарил ее моей бабушке Виолетте. Он был ее поклонником. Детскими книгами Смоки были сочинения Цезаря и Овидия, и он никогда прежде не видел таких работ. Он был потрясен и не мог объяснить, почему. Картина называлась "Между прочим" и это звучало в его ушах, как легкий шепот. Маленькими глотками он потягивал свой херес. В дверь позвонили и он увидел, как мать торопливо вышла из гостиной, на ходу вытирая руки о фартук. Расстроенный меньше других, он постарался быть полезным в семейном горе. Вместе с Руди Флудом он выкопал могилу на кладбище, где хоронили всех Дринквотеров. Там уже были похоронены Джон, Виолетта, Гарви Клауд. День был ужасно жарким; над тяжело опущенными ветками кленов висела легкая дымка, как будто деревья тяжело дышали под порывами изредка набегающего ветерка. Руди с видом знатока выбрал место; его рубашка взмокла от пота; с их лопат соскальзывали черви, а темные, прохладные комья земли на ярком свету быстро бледнели и высыхали. На следующий день стали собираться родственники и знакомые. Это были почти все, кто присутствовал на их свадьбе. На некоторых была та же одежда, что и на свадебном вечере, так как они не предполагали, что с кем-то из Дринквотеров может произойти нечто подобное так скоро; Оберон был похоронен без отпевания, только на фисгармонии исполнили длинный реквием, который теперь прозвучал как-то спокойно и почти радостно. - Почему это,- сказала мать, внося небесно-голубой поднос из пирекса, покрытый фольгой,- каждому кажется, что после похорон все умирают от голода? Ну, да это неплохой обычай.

ХОРОШИЙ СОВЕТ Грузная тетушка Клауд спрятала свой мокрый носовой платок в рукав черного платья. Доктор Дринквотер надел мундштук на трубку из шиповника, которой он пользовался очень редко, отложил ее в сторону и уставился на нее тяжелым взглядом, как бы удивляясь, что она несъедобна. - Царство ему небесное и пусть земля ему будет пухом,торжественно произнес он. - Я думаю, теперь мы можем приступить к еде,- сказала входя мать. - Кладите еду в тарелки. Возьмите бокалы. Смоки, возьми бутылку - я принесу еще. Софи сидела за обеденным столом вся в слезах. Не задумываясь, она села на место Оберона, который по субботам всегда приходил обедать за общий стол. - Как я могу забыть,- проговорила она через салфетку, прикрывая лицо. - Он так любил всех нас...- не отнимая от глаз салфетку, она быстро вышла из столовой. Со времени своего возвращения Смоки с трудом заставлял себя посмотреть ей в лицо и сейчас он бросил взгляд на ее удаляющуюся спину. - Ты и она были его любимцами,- сказала Клауд, дотрагиваясь до руки Дэйли Алис. - Думаю, что мне следует пойти и посмотреть, где Софи,- сказали мать, нерешительно глядя на дверь. - Сиди, мать,- мягко сказал доктор.- Ей сейчас никто не поможет. Он положил Смоки картофельного салата, стоявшего на столе среди поминального обеда. - Ну, вот. Это было тридцать лет назад... - Ты ошибаешься,- сказала мать,- уже более сорока пяти лет. - Может быть. Мы здесь не замечаем времени. Благодаря заботе государства о наших детях, мы открыли маленькую частную школу. Это не было данью моде. Но получилось так, что в нашей школе мы установили стандарт. Государственный стандарт. Наши дети стали читать и писать так же хорошо, как и другие и изучать математику; но в программе говорилось, что они должны изучать историю, и основы гражданского права и множество всякой другой ерунды, которую мы не считали нужной. В конце концов, если вы умеете читать, мир книг открыт для вас, а если вы любите читать, то всегда будете это делать. Если же нет, то вы все равно все забудете, как бы вас ни заставляли учить. Люди в округе не так уж невежественны; у них есть какие-то мысли, или даже множество мыслей, о том, что именно следует знать и очень мало что из этого они изучали в школе. - Ну, и дело повернулось так, что наша начальная школа была закрыта и всем детям приходилось ездить в другую школу в течение двух лет... - Власти сказали, что наша программа не готовит детей к реальной жизни,- добавила мать. - А что значит "реальная жизнь"?
– запальчиво спросила Клауд.Все что я наблюдала позже, отнюдь не казалось мне реальным. - Это было сорок лет назад, Нора. - Ну, и что изменилось с того времени? - Некоторое время я посещала общеобразовательную школу,сказала мать. - Это было не так уж плохо. Только вам нужно всегда приходить туда в строго определенное время и каждый день - весной и зимой, в дождь и в жару. Кроме того вам не разрешат уйти, пока не закончатся все занятия. - Ну, и как основы гражданского права и все прочее?
– спросила Дэйли. Алис, стискивая под столом руку Смоки, потому что заранее знала ответ. - Ну, ты ведь знаешь, что. Я не помню ничего из этого. Ни-че-го. Так Смоки впервые получил представление о системе школьного образования. Большинство детей, которых он знал, забывали все, чему их учили в школе, как только они покидали свои классы. - Дети,- сказал бы он,- вам следовало бы ходить в школу с моим отцом и он бы не позволил вам ничего забыть. С другой стороны, когда его спрашивали о старых школьных истинах, таких как верность или День древонасаждений или о принце Генри Навигаторе, он проявлял полное невежество. Все считали его странным, если обращали на него внимания. - Итак, отец Клауд Берри попал в беду из-за того, что не позволяли ему посещать школу,- продолжала говорить тетушка Клауд.- Дело дошло до Верховного суда штатов. - Но мы были вне подозрений,- сказал доктор. - Случай все решил в нашу пользу,- добавила Мом. - Хотя никто и не слышал об этом,- доктор вытер губы ладонью.Мне кажется, что суд был и сам удивлен таким решением и все успокоилось. С того времени нас ничто не беспокоил. - Мы получили хороший совет,- сказала Клауд, опуская глаза и все молча согласились с ней. Смоки, взяв еще один бокал шерри, начал говорить о лазейках в программе, о которых он был наслышан, и о превосходном образовании, которое он получил, и что он не видит другого способа получить настоящее образование, как вдруг доктор Дринквотер неожиданно ударил по столу ладонью, как судья молоточком для установления тишины, и воззрился на Смоки. Его глаза горели от внезапно пришедшей ему идеи.

КАК НАСЧЕТ ТОГО - Ну, как насчет того?
– спросила Дэйли Алис много позже, когда они уже лежали в постели. - Чего? - Того, что предложил папочка. Было жарко и они укрывались только одной простынкой, да и ту, начиная с середины ночи, сдувало ветерком. - Я не знаю,- бездумно ответил он, чувствуя себя не в силах противостоять охватившей его сонливости. Он попытался задуматься над более определенным ответом, но вместо этого погрузился в сон. Она нервно заворочалась и он снова очнулся ото сна. - Что? - Я думаю об Обероне,- спокойно сказала она, уткнувшись лицом в подушку. Он приподнял ее и она, спрятав лицо у него на плече, всхлипнула. Он погладил ее волосы, мягко погрузив в них пальцы. Она очень любила, когда он ласкал ее так, пока она не заснет. А когда она уснула, он обнаружил, что лежит, уставившись в блестящий иллюзорный потолок, слегка удивленный своей бессонницей и ничего не зная о написанном правиле, согласно которому супруг не должен засыпать раньше, чем уснет его жена. Это было правило, о котором ничего не говорилось в его брачном контракте. - А все-таки, что же насчет того? Его пригласили сюда, приняли - с этим нельзя было спорить. Но с того времени не было сказано об их совместном будущем, да и сам он не задумывался об этом: он не имел привычки заглядывать в будущее, поскольку его настоящее было таким неопределенным. Но теперь, когда уже не было неизвестности, он должен был принять решение. Он осторожно положил руки за голову, чтобы не потревожить спокойный сон Алис. Каким он был человеком, если только он вообще был им? Неизвестно, он всегда был никем. Теперь в нем появилось достоинство, характер, симпатии и антипатии. Понравилась или нет ему идея о том, чтобы жить в этом доме, преподавать в школе, заняться религией? Подходило ли это к его характеру? Он посмотрел на смутно белеющую цепь снежных вершин, которые напоминало тело Алис, свернувшейся под простыней. Если он и был личностью, то это она сделал его таким. А если он и был человеком, то очень незначительным, маленький человечек в чьей-то повести, маленькая роль, которую он согласился играть. У него будут свои входы и выходы, он будет участником диалогов. А если человек окажется слишком ершистым, то учителю или кому-нибудь еще не будет до этого никакого дела - все будет идти своим чередом. Он внимательно прислушался к себе, пытаясь обнаружить чувство обиды. Но вместо этого обнаружил, что в нем поднимается ностальгия по утерянной неизвестности, анонимности, по бесконечным возможностям, которые она давала; но он также чувствовал рядом с собой ее дыхание и улья большого дома и, ощутив себя, живущим в одном ритме с ними, он уснул, так ничего и не решив. Когда тени под луной мягко переместились с одного конца Эджвуда на другой, Дэйли Алис приснилось, что она стояла на цветущем лугу, а на холме рос дуб и рядом с ним колючий шиповник. Их ветки так тесно переплелись, что казалось, они крепко обнялись. А в другом конце дома Софи приснилось, что в ее локте была крошечная дверца, которая со скрипом открывалась и сквозь которую проникал ветер, который доставал до самого сердца. Доктору Дринквотеру приснилось, что он сидит за своей пишущей машинкой и пишет следующее: "Есть старое, старое насекомое, которое живет в земляной норе. Однажды в июне это насекомое надевает свою летнюю соломенную шляпку, берет свою дудочку, посох и фонарик и, подобно червяку добирается до лестницы, которая ведет в дверце в голубое лето". Это показалось ему чрезвычайно важным, но когда он проснулся, то не смог вспомнить ни слова, как ни старался. Матери, спавшей рядом с ним, снилось, что он не в своем кабинете, а с ней на кухне, а она вынимает из духовки протвинь с чем-то коричневым и круглым на нем. Когда же он спросил ее, что это такое, она ответила: "Годы!".

КНИГА ВТОРАЯ СЕКРЕТ БРАТА СЕВЕРНОГО ВЕТРА

После смерти Джона Дринквотера Виолетта, будучи не в состоянии вынести это горе или даже поверить в случившееся в свои тридцать лет, надолго удалилась в комнаты верхнего этажа. Ее густые темные волосы покрылись преждевременной сединой, она еще больше похудела, так как внезапно полностью потеряла аппетит - все это делало ее старше не по годам, хотя она не выглядела старой. Ее кожа была гладкой и оставалась такой еще много лет; темные подвижные глаза никогда не теряли своего молодого блеска и невинности - именно это Джон Дринквотер впервые увидел в них в прошлом веке. Это была предметная комната, окна которой выходили сразу на все стороны. В одном углу под сводами потолка находилась застекленная выступающая ниша - там был установлен большой шезлонг. В комнате стояла кровать занавешенная легкими газовыми занавесками и покрытая пуховым стеганным одеялом и кружевными накидками цвета слоновой кости. Этими накидками еще ее мать покрывала супружеское ложе. Широкий стол красного дерева был завален бумагами и работами Джона Дринквотера. Сначала она думала навести на столе порядок и, может быть, опубликовать часть работ - ему нравилось печатать свои труды - но в конце концов горы бумаг так и остались на столе под торшером на длинной ножке, напоминающей гусиную шею; горбатый скрипучий кожаный дорожный сундук, из которого доставались все бумаги с записями и куда они, спустя годы, будут снова сложены; пара покосившихся вельветовых кресел - слегка потертых, но уютных - стоящих у камина; несколько дорогих безделушек: серебряные и черепаховые гребешки и расчески, ярко раскрашенная музыкальная шкатулка, необычные карты. Ее дети, внуки и просто посетители позже будут вспоминать, что именно карты были главной принадлежностью комнаты. Ее дети, кроме Августа, не обижались на Виолетту за отрешенность и уединенный образ жизни. Если она и появлялась где-то, то побыв немного, уходила и это казалось лишь продолжением ее обычной рассеянности. Все, кроме Августа, горячо любили ее со всеми недостатками и часто спорили между собой о том, кто разведет огонь в ее камине, прочитает корреспонденцию или первым расскажет новости. - Август нашел новое использование для своего форда,- сказал както Оберон, когда они вместе просматривали некоторые его фотографии.Он снял колеса и прицепил мотор ремнем к пиле Эзры Медоуза. Мотор будет приводить в действие пилу и пилить дрова. - Я надеюсь, они не заедут слишком далеко,- ответила Виолетта. - Что? О нет,- сказал Оберон, догадавшись, что имела в виду Виолетта и рассмеялся, представив себе, как форд с пилой вместо колес продирается по лесу, спиливая за собой все деревья. - Нет, машину поставили на бревнышки, поэтому колеса только крутятся, но никуда не едут. - О!
– Ее тонкие руки тронули подстаканник, проверяя, теплый ли еще чай. - Очень умно придумали,- сказала она с таким видом, как будто имела в виду совсем другое. Это была прекрасная идея, хотя она и не принадлежала Августу. Он прочитал об этом в иллюстрированном техническом журнале и уговорил Эзру Медоуза попробовать. Это оказалось немного сложнее, чем было описано в журнале: приходилось все время вскакивать с водительского места, чтобы изменить скорость движения пилы, а машину, установленную на кучке дров, заводить рукояткой и кричать: "Что? Что?" Эзра из-за шума ничего не слышал и Август был не очень заинтересован в распиливании дров таким образом. Но он обожал свой форд и хотел испробовать все его возможности - от езды по железнодорожным путям, напоминающей скачку, до фигурного катания со скольжением и поворотами на замерзшей поверхности озера. Недоверчивый Эзра не выказал и тени презрения ко всему, что проделывал Генри со своим фордом, хотя недоверчивость была свойственна всем членам его семьи. Проделывая все эти эксперименты, Генри частенько отвлекал от работы по дому его дочь Эми. Однажды тщательно стирая остатки муки с противня, она с изумлением увидела, как приводной ремень пилы сломался и яростно затрепыхался, издавая оглушительный шум. Август выключил мотор. - А теперь посмотри, Эзра. Посмотри на все это. Свежеспиленные дрова валялись повсюду, громоздясь и издавая сладковатый запах смолы и свежеиспеченных кондитерских изделий. - Вручную ты провозился бы не меньше недели. Что скажешь? - Ты прав. - А ты что думаешь, Эми? Правда хорошо? Она улыбнулась и стыдливо опустила глаза, как будто хвалили ее. Эзра молча помог Августу надеть колеса на автомобиль. Молчание было весьма напряженным, так как минутой раньше Эзра грубо оборвал Эми и она, опустив голову, чтобы не показать, как она расстроена, медленно ушла в дом. Августу показалось, что фермер испугался, что если он скажет Эми еще какую-нибудь грубость, то его настигнет возмездие. Но теперь он был вне опасности. Что касается Августа, то он, в отличие от младшего сына как это было во всех старых сказках, не мог потребовать руки его дочери после выполнения трудного задания. Возвращаясь домой на своем форде по знакомой дороге, поднимая клубы знакомой пыли, Август остро ощущал единство своего автомобиля и непостижимо таинственного лета, хотя кому-то, может быть показалось бы, что они явно не соответствуют друг другу. Без всякой надобности он подрегулировал двигатель и бросил соломенную шляпу на сиденье перед собой и подумал, что если вечер будет тихим, то можно будет поехать на рыбалку в одно из известных ему местечек. Он испытывал блаженство - чувство, которое теперь нередко охватывало его, и впервые оно пришло к нему, когда он приобрел свой автомобиль, поднял капот и увидел двигатель и все прочие детали мотора, которые были так же необходимы, как человеку внутренние органы. У него было ощущение, что наконец-то он узнал о мире достаточно для того, чтобы жить в нем, он ощущал единство мира и своего знания о нем. Он называл это чувство подростковым и он действительно чувствовал себя, как подросток. Временами, когда его охватывало буйное веселье, он удивленно спрашивал себя, не было ли это связано с его фордом. Август думал, что он не встречал ничего более целеустремленного и совершенного - это была судьба и он следовал ей. Казалось, что кто-то задался целью мешать ему. Когда он сказал папику /он называл своего отца "папиком" про себя и в присутствии Эми, хотя никогда не обращался таким образом к Джону/, что им здесь не помешал бы гараж, где можно было бы ремонтировать автомобили и небольшая заправочная станция, и выложил перед ним брошюрки и проспекты, которые он получил в компании по продаже фордов, где были указаны все расходы на создание такого небольшого агентства, его отец лишь улыбнулся и в течение целых пяти минут сидел, кивая головой, пока Август объяснял ему все это. Он выслушал сына только лишь из любви к нему и еще потому, что любил быть снисходительным. Август не предлагал себя в качестве агента компании - он знал, что шестнадцать лет - слишком небольшой возраст для такой работы, но он был бы счастлив заправлять автомобили и производить мелкий ремонт, очень счастлив. Выслушав сына, отец сказал: - Тебе бы хотелось иметь собственный автомобиль? Конечно, Августу хотелось, но он чувствовал, что с ним обращаются, как с мальчишкой, хотя он так тщательно продумал идею с гаражом, прежде, чем обратиться к отцу. А его отец только улыбнулся, как будто услышал о каком-то сумасшедшем детском желании и чтобы успокоить его, купил сыну автомобиль. Но это не решило проблемы. Папик не понимал этого. Перед войной все изменилось. Никто ничего не знал. Вы могли ходить на прогулку в лес, сочинять разные истории и увидеть все, что вы хотели. Но сейчас ничему не было оправдания. Теперь над всем господствовало знание и только знание о том, как управлять миром и что нужно сделать для того, чтобы управлять им. "Водитель форда модели Т легко и просто включит зажигание. Управление осуществляется следующим образом..." И Август штудировал все эти инструкции самым тщательным образом.