Чтение онлайн

ОТЛИЧНАЯ ИДЕЯ - Тебе нужен свежий воздух,- сказал он своей матери в тот день.Пойдем, я повезу тебя на прогулку. Он подошел, чтобы взять ее за руки и помочь ей подняться с кресла, и хотя она и протянула ему свои руки, они оба знали, что она не сможет подняться и тем более поехать с ним, так уже не раз предпринимала такие попытки. Она сжала протянутые к ней руки. - По этим дорогам мы все равно не сможем ехать быстрее пятнадцати миль в час... - О, Август. - Не охай,- сказал он, усаживаясь рядом с ней и уклоняясь от ее поцелуя. - Ты прекрасно знаешь, что с тобой не происходит ничего особенного, я имею в виду ничего действительно серьезного. Ты просто сидишь. И это был он, ее ребенок, который был вынужден говорить так строго со своей матерью, будто она была непослушной девочкой, хотя были другие старшие дети, которым следовало бы больше заботиться о матери. - Расскажи мне, как прошло распиливание дров,- сказала мать,маленькая Эми тоже была там? - Она не такая уж и маленькая. - Нет, нет. Конечно, нет. Она такая хорошенькая. Ей показалось, что он покраснел, а ему показалось, что она заметила это. Он страшно смутился, ему показалось не совсем приличным, если его мать подумает, что он относится к девушкам иначе, чем с забавным равнодушием. По правде сказать, он действительно не испытывал к девушкам другого чувства, кроме равнодушия и все это знали. - Послушай, мама,- сказал он тоном, не допускающим возражения,- послушай меня внимательно. Ты знаешь, что еще до смерти отца, мы говорили о гараже и создании агентства. Он был не в восторге от этой идеи, но с тех пор прошло четыре года и тогда я действительно был слишком мал. Не вернуться ли нам опять к этому разговору? Оберон считает, что это отличная идея. - Он действительно так думает? - Конечно. Ты же знаешь, что скоро каждый захочет иметь свой автомобиль. Каждый. - О, дорогой. - Не стоит прятаться от будущего и закрывать на все глаза. - Нет, нет, ты прав. Она бросила быстрый взгляд на окна, за которыми висел сонный полдень. - Ты прав. В ее словах прозвучала некая многозначительность, но он не заметил этого. Вытянув руку, он быстро взглянул на часы. - Очень хорошо,- сказал он. - Я не знаю,- начала она, вглядываясь в его лицо, но не для того, чтобы попытаться прочитать его мысли или установить доверительные отношения, а как смотрят в зеркало - со всей искренностью и мечтательностью. - Я не знаю, дорогой. Я думаю, что если бы Джон считал, что это хорошая идея... - Это было четыре года назад, мама. - Да, это так. Это действительно было четыре года назад. Она сделала над собой усилие и взяла его за руку. - Ты ведь знаешь. Август, что ты был его любимцем. Конечно, он любил всех вас, но... Не кажется ли тебе, что он лучше знал, что делать? Он должно быть, думал об этом, он ведь всегда все придумывал. О, нет, дорогой, если бы он был уверен в успехе. Я не думаю, что смогу сделать это лучше него, правда. Он рывком поднялся на ноги и резко сунул руки в карманы. - Хорошо, хорошо. Я только прошу тебя, не вини его. Тебе не нравится эта идея, ты боишься всего, что даже отдаленно связано с автомобилями и ты никогда не хотела, чтобы у меня было хоть какое-то свое дело. И не пытайся теперь переложить ответственность на отца. - Август,- начала было она, но зажала рот руками. - Хорошо,- сказал Август,- не надо слов. Я догадываюсь, что ты хочешь сказать. Думаю, мне лучше уйти. В горле стоял комок. Его охватило чувство протеста и неповиновения. - Может быть, я уеду в город. Я не знаю. - Что ты хочешь сказать?
– Мать говорила слабым голосом, как ребенок, который начинает понимать какую-то страшную и непостижимую истину. - Что ты хочешь этим сказать? - То, что есть в действительности,- сказал он, поворачиваясь к ней. - Я взрослый человек. А что ты думала? Что я буду всю свою жизнь привязан к этому дому? Не собираюсь. При этих словах ее лицо исказилось от боли и беспомощности. Так мог бы сказать любой молодой человек в возрасте двадцати одного года. Это была неудовлетворенность, которую мог испытывать любой человек. Его планы потерпели крушение и эта мысль жгла его и кипела в нем, как лава. Он бросился к ее креслу и стал перед ней на колени. - Мама, мама, что с тобой? Ради бога, что с тобой? Он осыпал поцелуями ее руку, но они жгли ее, как жестокие укусы. - Боюсь, что это все... - Нет, нет, ради бога, скажи мне, что я сказал такого ужасного? Что плохого, что я хочу продвинуться в жизни и быть ... быть ~нормальным~. Что в этом плохого? Лава, бушевавшая внутри его, начала извергаться и он даже не пытался остановить ее, да и вряд ли это ему удалось, даже если бы он захотел. - Что плохого в том, что Тимми Вилли ездит в город? Там живет ее муж и она любит его. Неужели это такой прекрасный дом, что никто даже не смеет подумать о том, чтобы жить вне его? Даже, если женится или выйдет замуж? - Но в доме так много комнат. А город так далеко... - Хорошо, а что плохого было, когда Оберон хотел пойти в армию. Тогда была война. Все уходили. Тебе бы хотелось, чтобы мы на всю жизнь остались у твоей юбки? Виолетта ничего не ответила, на ее ресницах застыли слезы размером с большую жемчужину, она была похожа на обиженного ребенка. Внезапно она очень остро ощутила отсутствие Джона. Она могла излить ему все, что она ощущала и чувствовала, свое понимание и непонимание действительности и хотя он не всегда мог понять ее, он с уважением и почтительностью выслушивал ее излияния. Она могла получить от него совет, предостережение, замечание, мудрое решение, которого она сама никогда не смогла бы принять. Она погладила спутанные волосы Августа, которые не поддавались гребешку и расческе и сказала: - Но ты ведь знаешь, дорогой, ты знаешь. Ты все помнишь, не правда ли? Ведь помнишь? Со стоном он уткнулся в ее колени, а она продолжал перебирать и гладить его волосы. - А элементали, Август - что они подумают? Шум, запах - наглость. Что они должны подумать? Что если ты прогонишь их? - Нет, мама, нет. - Они очень смелые, Август. Ты помнишь, когда ты был маленьким, тот случай с осой, ты помнишь, какой храброй была маленькая оса? Ты сам видел. Что, если ты... если ты рассердишь их и они придумают что-нибудь, что-нибудь ужасное. Они могут, ты знаешь, что они это могут. - Я был совсем меленьким ребенком тогда. - Неужели ты все забыл?
– спросила она, обращаясь как будто и не к нему, а разговаривая сама с собой, спрашивая себя о странном ощущении, которое возникло у нее тогда. - Ты действительно все забыл? Неужели это правда? А Тимми? А все остальные? Она приподняла его голову и вгляделась в его лицо, как бы изучая. - Август, ты забыл, или... Ты не должен, ты не должен забыть, иначе... - А что, если они даже не обратят на это внимания? Что, если это вообще не волнует? Как ты можешь быть так уверена, что им это не понравится? Ведь они и так захватили для себя весь мир, разве не так? - Я не знаю. - Дедушка сказал... - Август, дорогой, я не знаю... - Ну,- сказал он, отстраняясь от нее,- тогда я пойду и спрошу. Я пойду и спрошу у них разрешения.- Он встал.- Если я спрошу у них разрешения и они ответят согласием, тогда... - Я не представляю, смогут ли они. - Ну, а если да? - Как ты можешь быть уверен? О, нет, Август, они могут солгать тебе. Обещай мне, что не сделаешь этого. Куда ты идешь? - На рыбалку. - Август?!

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О НИХ Когда он ушел, на ее глазах выступили слезы. Она торопливо смахивала горячие капли, которые стекали по ее щекам и она не могла объяснить причину этих слез. Она не могла ничего сказать, у нее не хватало слез, а когда она пыталась что-либо объяснить, все сказанное ею, превращалось в ложь или глупость. Она сказала Августу, что они смелые. Она сказала, что они могут солгать. Это может оказаться правдой только детям. Когда вы говорите ребенку, что дедушка ушел, в то время, когда его нет в живых, это звучит как правда, потому что, дедушки больше нет. А ребенок спрашивает вас: "А куда он ушел?" И вы обдумываете свой ответ, и он уже не будет таким правдивым. И все-таки вы говорите об этом по возможности правдиво и вас понимают, по крайней мере настолько, насколько вы смогли это объяснить. Но ее дети уже не были детьми. Она столько лет старалась передать Джону все. Что она знала, при помощи языка, но это было все равно, что ловить ветер в поле. О, какой великий он был человек! Он подошел так близко к пониманию этого, как только могли позволить его сметливость, неутомимое старание, дисциплинированный разум и внимательность. Но в этом не было какого-либо смысла, или намерения или решения. Думать о них таким образом было все равно, что стараться выполнить работу, только смотрясь в зеркало: заставьте, если сможете свои руки делать все в противоположную сторону - двигаться назад, а не вперед, налево, а не направо. Иногда она думала, что размышления о ~них~ были чем-то похожи на зеркало - это был как бы взгляд внутрь себя сквозь зеркало. Но что это могло означать? Она не хотела, чтобы ее дети навсегда остались младенцами, вся страна, казалось, была полна людьми, которые росли с неистовой силой и хотя она не ощущала себя растущей вместе со всеми, она ничего не предпринимала, чтобы остановить других. Ее страшило лишь одно: если ее дети забудут то, что они знали в детстве, они будут в опасности. Она была уверена в этом. В какой опасности? И как она могла, ради всего святого, защитить их? На эти вопросы не было ответа. Все это было лишь в мыслях и речь шла о том, чтобы как можно яснее спросить об этом. Джон спрашивал ее: "Действительно ли существуют феи?" И на это не было ответа. Но он очень старался и формулировал вопрос более обстоятельно и в то же время более точно и прямолинейно и все равно ответов не было. Только вопросы приобретали все более совершенную форму и на этом все кончалось. Джон умер, так и не дождавшись ответа. И все же было кое-что, о чем она знала. На ореховом столике стояла большая пишущая машинка Джона в футляре из черепаховой кости и была похожа на старого рака. Ради Августа, ради всех них, она должна сказать то, что знает. Она подошла к столику и села к машинке, положив пальцы, как пианист на клавиатуру рояля и задумалась, как задумывается музыкант перед исполнением нежного печального, почти неслышного ноктюрна. Внезапно она заметила, что не вставила бумагу в машинку. Она поискала листок почтовой бумаги и когда вставила его в машинку, то листок казался маленьким, мятым и невозможно было представить, что он выдержит удары клавиш. Двумя пальцами она начала печатать и на листке появились следующие строчки:

фиалки знают о них

Что дальше? Она передвинула листок и написала:

они не сулят нам ничего хорошего

Она немного поразмыслила над написанным и решительно добавила:

но они также не означают для нас ничего плохого

Она имела в виду, что им было все равно - дарят ли подарки, женятся или что-то происходит - ничто не имело значения. Их разум был их собственным, если только он вообще существовал. Иногда она думала, что у них разума не больше, чем у камней или у времен года.

они созданы, но не рождены

Подперев щеку рукой, она перечитала написанное и сказала "нет". Аккуратно зачеркнув слово "сделаны", она написала наверху "рождены", затем зачеркнула слово "рождены" и вместо него написала "сделаны". Посмотрев на строчки еще раз, она заметила, что эти исправления не прибавили правдивости ее словам. Все бесполезно! Она сделала пропуск, вздохнула и написала:

ни одна из двух дверей к ним не похожа на другую

Было ли это то, что она хотела сказать? Она имела в виду, что то, что может служить дверью для одного человека, не может быть таковой для другого. Она также имела в виду, что, пройдя однажды через любую дверь, невозможно вернуться, так как она уже перестанет быть дверью. Она имела в виду, что не существует двери, которая бы вела к ним. Она еще раз напечатала последнюю строчку и ниже дописала:

но дверью является дом.

Строчки заполнили уже весь листок и она вынула его из машинки, чтобы перечитать написанное. Виолетта обнаружила, что написанное ею представляло собой краткое изложение некоторых частей последнего издания "Архитектуры", абстрактное, бесстрастное, без каких-либо комментариев, ничем не приукрашенное, довольно жалкое, в котором было не больше пользы, чем всегда. Она смяла листок в руках, думая о том, что она ничего не знала, кроме одного: судьба, которая ожидала всех и ее в том числе, ждала их именно здесь /почему она была слишком замкнута, чтобы признаться, что ей это известно?/, поэтому они должны держаться за это место и не уезжать далеко отсюда. Ей казалось, что сама она никогда не покинет его снова. Это была самая огромная из всех дверей. По воле случая или чьего-то желания она стояла на самой границе где-то и была последней дверью на этом пути. Она еще долгое время будет стоять открытой, затем в течение еще какого-то времени ее можно будет открывать и закрывать, если у вас будет ключ; и наконец, придет время, когда она закроется навсегда и вообще перестанет быть дверью; ей бы очень хотелось, чтобы никто из тех, кого она любила не остался за этой дверью.

ЧЕГО ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ БОЛЬШЕ ВСЕГО Откуда-то с юга налетел порыв ветра и наживка угодила прямо в рыбий рот. Эзра Медоуз был уверен, что рыба лучше клюет перед дождем, старый Макдональд всегда был уверен в обратном, а Август утверждал, что бывает по-всякому. Лучше клюет на мотыльков и мух, которых нужно наживлять так, чтобы казалось, что они летают над водой. Было похоже, что рыбалка не шла ему в голову. Он как бы и не старался видеть и заметить что-либо и в то же время он смотрел, пытаясь обнаружить какой-нибудь знак или послание. Стараясь запомнить, он в то же самое время старался забыть, как обычно появлялся этот некий знак и как он обычно растолковывал его. Ему также следовало постараться не думать об Этом, как о сумасшествии и также не думать и о том, что он делает это только ради своей матери. Эти мысли, если бы он позволил их себе, могли все испортить. Над поверхностью воды резвился голубой зимородок, его яркое оперение переливалось на солнце всеми цветами радуги, а уходящие лучи вечернего солнца купались в небыстром течении. "Я не сумасшедший",- подумал Август. Рыбалка полностью отвечала осуществлению его замыслов и при этом место не имело никакого значения: можно было стоять у самой воды, где течение быстрым потоком омывала выступающие из воды камни или уйти под ветвистые ивы, склонившиеся к самой поверхности водной глади. Острота ощущений не ослабевала, даже если, поразмыслив, вы уверялись в том, что самым подходящим местом было то, где вы стояли несколько минут назад, бросая долгие взгляды туда, где стоите теперь и мечтали оказаться среди узорчатой тени, отбрасываемой листьями прибрежных ив. И как только Август осознал это, как только им овладело желание переходить с места на место, нечто подчинило себе его действия - леска сильно дернулась и удочка чуть не вырвалась из его протянутой руки. Август вздрогнул от испуга, неуклюже перехватил удилище, едва не выронив его, опустил в воду подсак. Тени деревьев растворялись в вечерних сумерках. Вытащенная из воды рыба смотрела на него с глупым удивлением, что свойственно всем пойманным рыбам. Август вытащил крючок, засунул пальцы в костлявый рот рыбы и точным движением сломал хребет. Когда он вынул руку, его пальцы были испачканы скользкой и холодной рыбьей кровью. Недолго думая, он сунул пальцы к себе в рот и облизал их. Зимородок взглянул на него, промчавшись над водой, как стрела, и уселся на вершину сгнившего дерева. Положив рыбу в плетеную корзинку, Август выбрался на берег и сел в ожидании. Он был уверен, что зимородок смеялся над ~ним~ саркастическим, мстительным смехом. Хотя, возможно, он просто был смешлив. Рыба не превышала семи дюймов в длину - едва хватит на завтрак. - Если бы мне приходилось питаться одной рыбой,- сказал Август,я бы вырастил клюв побольше. - Не следует говорить, пока к вам не обратятся,- сказал вдруг зимородок. Ведь вы же знаете, что существуют правила приличия. - Извините. - Сначала я буду говорить,- продолжал зимородок,- а вы удивляться, кто я такой, чтобы так говорить с вами. Потом вы осознаете, что это я; потом вы обратите внимание на свои пальцы и на пойманную рыбу и поймете, что вкус ее крови позволил вам понимать голоса птиц и живой природы. Вот тогда мы и побеседуем. - Я не хотел... - Предположим, что все так и было.- Зимородок говорил желчным, раздраженным голосом. Августу показалось, что голос исходит из его толстой шеи, покрытой оперением, а глазки выражали досаду и злобность. Вот уж поистине безвредная птица. - А теперь обратись ко мне,- продолжал зимородок.- Скажи: "О, птица!" А потом изложи свою просьбу. - О, птица!
– сказал Август, умоляюще сложив руки,- скажи мне, можно ли поставить автозаправочную станцию в Медоубруке и продавать форды? - Конечно. - Что? - Конечно. Ему было неудобно разговаривать с птицей, сидевшей на ветке сгнившего дерева на таком расстоянии, что вряд ли разговор можно было бы назвать беседой. И Август постарался представить себе птицу, сидящей рядом с ним на берегу. Это подействовало. Он даже засомневался, был ли зимородок действительно птицей. - А теперь,- сказал зимородок, глядя на Августа ярко горящим быстрым безжалостным глазом,- это все? - Думаю, что да... я... - Что еще? - Ну, я думал, что у вас будут некоторые возражения, мол шум, запах. - Нет. - О, как это мило с вашей стороны. - С другой стороны, сказал зимородок и засмеялся хриплым смехом,- раз уж мы оба здесь, ты мог бы спросить меня заодно и еще о чем-нибудь. - Но о чем? - Обо всем, спроси о том, чего тебе хочется больше всего. Он на минуту задумался прежде, чем высказать свою абсурдную просьбу. Его сердце забилось так, что у него перехватило дыхание, он понимал, что ему, может быть, не следовало бы делать этого. Краска бросилась ему в лицо. - Ну,- сказал он, сдерживая дрожь,- если... есть один фермер и у него есть дочь... - Да, да, да,- нетерпеливо проговорил зимородок, как если бы он хорошо знал, чего именно хочет Август и не хотел утруждать себя подробностями. - Но награда будет потом, а сначала давай решим, какая будет плата. - Плата? Зимородок быстрым движением поднял голову и завертелся на ветке, поглядывая то на Августа, то на небо, то на быстрое течение как будто обдумывая резкие замечания, которые он скажет, чтобы выразить свою досаду. - Плата,- сказал он,- плата, плата. Ну, что с тобой делать. Давай назовем это любезностью, если тебе так больше нравится. Любезность в ответ за вполне определенное имущество и благосостояние, которое - не сочти меня несправедливым - само идет тебе в руки. Я имею в виду,зимородок впервые за все время их беседы на мгновение проявил нечто вроде колебания или смятения,- я имею в виду колоду карт, игральных карт. Старых игральных карт. Тех, которые у вас есть. - Карты Виолетты?
– спросил Август. - Да, именно. - Я попрошу у нее. - Нет, нет. Видишь ли, она считает, что это ~ее~ карты. Именно. Она не должна знать. - Ты хочешь, чтобы я украл их? Зимородок замолчал. На мгновение он скрылся из виду, хотя, может быть, это всего лишь внимание Августа переключилось с птицы на чудовищное, гнусное преступление, которое ему предлагали совершить. Когда зимородок снова появился, он казался чем-то подавленным. - Ты можешь предложить мне какую-нибудь другую награду? спросил он, и его голос звучал почти мягко. Конечно, Август думал об этом. Мысль о том, что он мог попросить об этом Эми /даже не думая пока о том, сохранятся ли их добрые отношения/, приглушила в нем страстное желание обладать ею его охватило какое-то предчувствие о том, что может произойти, если она будет принадлежать ему. Но кого он мог еще выбрать? А что, если он попросит... - Всех, я хочу всех,- его голос дрожал. - Всех? - Любого, кого я захочу.- Если бы им внезапно не овладело сильное желание, то чувство стыда никогда бы не позволило ему сказать это. = Заставь их. - Хорошо.- Зимородок прочистил горлышко, огляделся по сторонам и почесал свою бородку черным коготком, как будто выражал удовлетворение от завершения этой не совсем чистоплотной сделки. - В лесу за озером есть водоем. Там из воды выступает большой камень. Положи карты в футляр и оставь их там, а взамен возьмешь подарок, который будет тебя ждать на этом месте. Поторопись. До свидания. Опустился пасмурный вечер - предвестник грозы; последние солнечные лучи торопливо скрывались за горизонтом. Зеркальная поверхность озера потемнела и струйки воды, сталкиваясь между собой, выплескивали светлые брызги. С дерева доносился трепет крыльев зимородок готовился ко сну. Прежде, чем вернуться по тропинке к тому месту, с которого начались его приключения, Август немного подождал на берегу. Потом он собрал свои рыбацкие принадлежности и отправился домой, наблюдая красоту предгрозового вечера и чувствуя себя больным от того, что с ним произошло и в предчувствии перемен в его жизни.

НЕЧТО УЖАСНОЕ Виолетта хранила свои карты в футляре, который некогда был ярко-розового цвета, а сейчас его цвет поблек и напоминал розу, покрытую пылью. В ящике когда-то хранились и серебряные кофейные ложки, но они были давным-давно проданы, еще во время ее скитаний вместе с отцом. Это было нечто ужасное, хотя не совсем и не всегда, но она ощущала страх. Она чувствовала, что может раскрыть какую-то тайну, о которой она вовсе не хотела знать - может быть, день собственной смерти или еще более ужасное. Но несмотря на жуткую, угрожающую рисованную поверхность карт, те секреты, которые они раскрывали, чаще всего были совсем не таким уж ужасными, а порой вообще не представляли никакого секрета. В конце концов ей сказали, что Джон или те из его знакомых, которые знали карты и умели читать по ним, могли интерпретировать по-разному то, что они показывали. Но именно эти карты несколько отличались от тех, по которым все умели прочитать. - Ну, вот,- сказала она, аккуратно кладя карту,- пятерка треф. - Это новые возможности,- сказала Нора,- новые знакомства и удивительные события. - Хорошо. Пятерка треф заняла свое место в полукруге, который выкладывала Виолетта. Карты были разложены перед ней шестью равными кучками, она выбрала одну и перевернула ее - это был Спортсмен. В картах Виолетты было не все понятно другим людям. Как и в обычной колоде, там были свои козыри, но все, что было нарисовано на картах было совершенно иным. Смерть, Луна, Возмездие - все это имело определенное значение, но что означало изображение Спортсмена? Как и все остальные, он был нарисован на ее картах - с нечеловечески развитой мускулатурой, в нелепой позе - с вытянутыми носками и упираясь руками в бедра. Он казался одетым слишком нарядно для той прогулки, на которую он собирался: его штаны выше колен были перевязаны лентами. На нем был жакет с разрезами по бокам и венок увядших цветов на полях шляпы, через плечо была переброшена удочка. В руках он держал что-то похожее на плетеную корзинку для рыбы и что-то еще - она не могла понять, что именно. Собака, страшно похожая на Спака спала у его ног. Эту карту дедушка назвал Спортсменом. Под картинкой большими римскими буквами была подпись: "РЫБОЛОВ". - Итак,- произнесла Виолетта,- новые свершения, хорошие времена или какие-то приключения вне дома для кого-то. Очень хорошо. - Для кого?
– спросила Нора. - Мы прочитаем, на кого это распространяется. - Все выходит так хорошо,- сказала Нора, давай скажем, для кого эта карта. - Август. Бедный Август, для него был приготовлен хорошенький сюрприз. - Ладно. Но прежде, чем Виолетта повернула следующую карту, Нора сказала: - Подожди. С этим не следует шутить. Я хочу сказать, что, если это не для Августа, что, если следующая карта покажет что-нибудь ужасное. Не будем ли мы сами беспокоиться, что это действительно может произойти? Она бросила взгляд на сложный рисунок карт, впервые ощутив страх перед их властью. - А они всегда говорят правду? - Я не знаю.- Виолетта перестала раскладывать карты.- Нет. Не для нас. Я думаю, что они могут только предсказать, что может случиться с ними. Ну и хорошо, мы сможем обезопасить себя, не так ли? Нора промолчала. Она верила Виолетте. Она верила, что Виолетта знает такое, о чем она даже не догадывается, но она никогда не чувствовала себя защищенной. - В жизни иногда бывают просто какие-то потрясения,- сказала Виолетта, и если карты предупреждают об этом, я им не верю. Внизу, у входной двери раздался звонок. Нора вскочила на ноги. - Кто бы это мог быть в такое время?
– сказала Виолетта, собирая карты. - Я не знаю,- ответила Нора. Она быстро подскочила к зеркалу, взбила свои пышные золотистые волосы и одернула блузку.- Может быть, это Гарви Клауд, он говорил, что зайдет вернуть книгу, которую я давала ему. Она перестал суетиться и вздохнула как бы досадуя на то, что им помешали. - Думаю, мне следует пойти посмотреть. - Да,- задумчиво сказала Виолетта,- ступай, посмотри. Мы продолжим в другой раз. Но когда, спустя неделю, Нора попросила Виолетту заняться гаданием снова и Виолетта открыла ящик, где хранились ее карты, их там не оказалось. Нора утверждала, что не брала их. Они не могли оказаться и в другом месте, куда Виолетта могла бы по рассеянности положить их. Выдвинув все ящики и перерыв все бумаги и коробочки в поисках карт, Виолетта озадаченная и слегка встревоженная, села на край кровати. - Пропали,- сказала она.

АНТОЛОГИЯ ЛЮБВИ - Я сделаю все, что ты хочешь, Август,- сказала Эми,- все, что ты хочешь. Он склонил голову к коленям и тихо произнес: - Ты святая, Эми. О боже, прости меня. - Не говори так, Август, это ужасно. Она обняла его. Они оба дрожали от холода и от близости друг друга. - Я читала в книгах, что люди могут любить друг друга какое-то время. Но я не знала, как это бывает. - И я тоже, Эми. - Я всегда буду любить тебя. Он поднял голову, его переполняло чувство грусти и запоздалого раскаяния. Он так любил ее до этого, но никогда его чувство не было таким полным, как теперь, когда он сказал, что не увидит ее больше. - Я только удивляюсь, почему,- сказала девушка. Он не мог сказать ей, что это был всего лишь вопросом времени и он не имел серьезных намерений, что на него давили определенные обязательства, которые он некогда принял на себя - о господи, давление, давление... Он встретил ее здесь, на лужайке, поросшей коричневатым папоротником и незаметной из дома, чтобы порвать с ней и единственной приемлемой и достойной причиной, которую он смог придумать для нее, чтобы объяснить свой поступок, была та, что он не любил ее больше и именно эту причину он после долгих колебаний и множества холодных поцелуев назвал ей. Она встретила его слова с таким мужеством, с такой молчаливой уступчивостью, слезы, что текли по ее щекам, были такими солеными, что ему показалось, что он сказал ей все это только для того, чтобы лишний раз увидеть, какая она хорошая, уступчивая, мягкая; чтобы разнообразить свои чувства оттенком печали и неотвратимой утраты. - О нет, Эми, Эми, Эми, я никогда не хотел... Он удержал ее и она уступила, покорилась, стыдясь и не желая показать, что ее обидело то, что он несколько минут назад сказал ей. Ее стыдливость, ее огромные, ищущие его взгляда глаза, ее испуг и отчаянная надежда выбили его из колеи. - Если ты не любишь, меня, Август, тебе не следует делать этого. - Не говори так, Эми, не говори так. Здесь, среди шуршащих листьев, сам едва сдерживая слезы, как если бы навсегда расставался с ней - хотя он знал, что это не так и теперь он должен и будет видеть ее - он почувствовал себя путешествующим вместе с ней по печально сладостной стране любви, где исцелились самые ужасные раны, которые он нанес ей. По-видимому страна любви не имела конца. - В следующее воскресенье, да, Август?
– еще немного робко, но уже гораздо более уверенно проговорила она. - Нет. Не в воскресенье, а... завтра. Или даже сегодня ночью. Сможешь? - Да. Я подумаю, как это сделать. Август, любимый. Немного позже она бежала по полю, счастливая, вытирая слезы и поправляя волосы. "Вот до чего я дошел,- подумал он где-то в глубине души,- даже конец любви может стать для нее новым стимулом. Он пошел в другую сторону, туда, где его ждал его автомобиль, как ему показалось, несколько укоризненно. Стараясь ни о чем не думать, он завел мотор. Какого черта он сделал это? Он подумал, что пылкие чувства, охватившие его, когда он увидел Эми Медоуз впервые после получения подарка, были ничем иным, как желанием, которое должно было быть выполнено. Намеренно или нет, но он продолжал делать глупости по отношению к ней: он храбрился перед ее отцом, он отчаянно лгал, он ждал ее часами на холодной площадке позади дома. Ему обещали власть над женщинами и он не без горечи пользовался ею, но не при тех обстоятельствах и, хотя Эми соглашалась со всеми его предложениями, его ночные свидания, его интриги, его настойчивость невозможно было остановить даже ее застенчивостью. Он не отвечал за себя и свои чувства, а полностью отдался во власть желания, в него как будто вселился демон, он никогда не был таким, как сейчас. Его чувства росли с каждым месяцем и становились вполне определенными; он колесил на своем форде в округе пяти городков, он управляло автомобилем, но им самим управляли и двигали помимо его желания. Виолетта не интересовалась, почему он отказался от намерения строить гараж в Медоубруке. Теперь он обычно жаловался ей, что ему приходится расходовать почти столько же бензина, чтобы добраться до ближайшей заправочной станции, сколько он там заливает в свой бак, но это не выглядело, как намек или довод в пользу его идеи, да и теперь он стал выдвигать намного меньше аргументов, чем раньше. Она иногда думала, что это, наверное потому, что он измучил себя, вынашивая какие-то маловероятные планы, а иногда ей казалось, что это не так. Она надеялась, что виноватое выражение, которое появлялось на его лице и изможденность, которая слышалась в его голосе, когда он сидел в гостиной или слонялся по дому, не были признаками какой-то тайной болезни. Хотя наверняка что-то произошло. Карты могли бы сказать ей, что случилось, но они исчезли. Она думала, что, возможно, он влюбился. Это была правда. Если бы Виолетта не предпочитала уединение в комнате наверху, она бы заметила, что ее младший сын проводит время с молоденькими девушками из окрестных городков на полосе скошенной травы среди полей с еще неубранным урожаем. Их родители мало что знали об этом, девушки шептались об этом между собой; им было хорошо известно, что увидеть хотя бы мельком автомобиль Августа означало для них оцепенение на целый день, беспокойную ночь и мокрую от слез подушку утром; они не знали, что и подумать? Их сердца принадлежали ему - дни и ночи Августа проходили с этими девушками. Он даже не ожидал, что так будет. Он слышал о Казанове, но ничего не читал о нем. Он представлял себе, что такое гарем - стоило султану властно хлопнуть в ладоши, как он тут же получал объект своего желания так же быстро и бездумно, как за десятицентовую монету вы можете получить в аптеке пакетик шоколадной соды. Он был изумлен, когда почувствовал страстную любовь к старшей дочери Флауэрсов, хотя он по-прежнему испытывал сумасшедшее влечение к Эми, правда, несколько охлажденное той легкостью, с которой ему далась победа. Опьяненный любовью и развратом, он постоянно думал о ней, когда он не был рядом с Эми; или когда его мысли не были заняты юной Маргарет Дженипер, которой не было еще и четырнадцати лет. Хотя и не сразу, он научился всему, что знают опытные любовники: что любовь - это такое чувство, на которое в большинстве случаев отвечают любовью и это вполне возможно, что нельзя применять грубой силы и что любовник должен по-настоящему верить - как это и было с Августом - что если его любовь достаточно сильна, то он добьется ответного чувства. Когда сгорая от стыда, дрожащими руками он положил на камень посреди пруда то, что составляло наибольшую ценность для его матери, хотя он и не хотел себе в этом признаться,- карты и взял то, что лежало там для него - это был всего лишь беличий хвост, только надежда позволила ему привязать этот хвост к своему форду. Они выполнили свое обещание или по меньшей мере сделали такую попытку - он встал на путь изучения антологии любви, только пока он ездил из аптеки к церкви и от одного дома к другому с беличьим хвостом на радиаторе, развивающимся на ветру, он пришел к пониманию, что не в этом хвосте содержится его власть над женщинами: его власть над ними была заключена в их власти над ним.

ТЕМНЕЕТ ПРЕЖДЕ, ЧЕМ РАССВЕТЕТ Флауэрсы обычно приходили по средам, принося тяжелые букеты цветов для комнаты Виолетты и хотя Виолетта всегда чувствовала себя виновато в окружении и постепенно увядающих цветков, она старалась выразить восхищение по поводу великолепных экземпляров, выращенных в саду миссис Флауэрс. Но этот визит состоялся в четверг и цветов не было. - Входите, входите,- сказала Виолетта. Неожиданно смутившись, они остановились у двери ее спальни.- Чашечку чая? - Спасибо, нет,- ответила миссис Флауэрс,- я на минутку. Они молча сидели, бросая испытующе взгляды друг на друга. Неловкое молчание несколько затянулось. Флауэрсы приехали сразу после войны туда, где раньше жил мистер Мак Грегор, по выражению мистера Флауэрса - "сбежали". Мистер Флауэрс имел положение и деньги, правда было не совсем ясно, каково это положение, а еще менее ясно было, как он получил деньги. Не то, чтобы они скрывали это, но казалось, что они находят банальным беседовать о трудностях повседневной жизни. Они состояли в теософском обществе, они оба были влюблены в Виолетту. В их жизни также было достаточно драматических моментов, она была полна неопределенности и трепетности, их жизнь протекала не совсем так, как бы это должно было быть; они были из числа тех, кто смотрит на жизнь как бы через огромный тусклый занавес, который всегда слегка приподнимается во время самых ужасных и острых событий и хотя он никогда не поднимался полностью, им все же удавалось заметить, как актеры занимали свои места и они напрягали слух, чтобы услышать, как меняются декорации. Как и Джон в свое время, они смотрели на Виолетту, как на одного из этих актеров или по меньшей мере как на тех, кто был за занавесом. И это делало ее для них еще более загадочной и восхитительной. Их визиты по средам давали пищу для спокойных разговоров по вечерам вдохновляли, заставляя благоговейно и бдительно относиться к жизни в течение всей недели. Но этот визит проходил не в среду. - Речь идет о счастье,- сказала миссис Флауэрс и Виолетта несколько мгновений пристально смотрела на нее, пока до нее дошло сказанное, но она расслышала это как "Речь идет о Счастье" - так звали их старшую дочь. Двух других дочерей звали Радость и Настроение Джой и Спирит. Наступило такое же замешательство, когда были названы и их имена: наша Джой уходит на целый день; наша Спирит приходит домой вся в пыли. Сжав руки и подняв глаза так, что Виолетта смогла разглядеть, что они разные от слез, миссис Флауэрс сказала: "Наша старшая дочь беременна". - Да что вы говорите! Миссис Флауэрс, которая своими тонкими мальчишескими усиками над верхней губой и большими сросшимися бровями напоминала Виолетте Шекспира, начала говорить так тихо и невнятно, что Виолетте пришлось придвинуться к ней, чтобы расслышать. Она уловила суть: Хэпинес беременна, как она сказала, от ее сына Августа. - Она проплакала всю ночь,- продолжала миссис Флауэрс с глазами полными слез. Не то, чтобы мистер и миссис Флауэрс верили в стыд или честь; их собственные брачные узы были скреплены до того, как прозвучали соответствующие слова. Нет: дело в том, что Август, казалось, не понимал этого так, как они, или может быть, он понимал это лучше, но мягко говоря, они считали, что он разбил сердце девушки, хотя, как она утверждала, он любил ее. Они хотели бы узнать, известно ли Виолетте о чувствах Августа и если да, то что он собирается делать дальше. Виолетта пошевелила губами, пытаясь ответить, но не смогла произнести ни слова. Потом она взяла себя в руки. - Если он любит ее,- сказала она, тогда... - Может быть,- перебил ее мистер Флауэрс,- но он говорит, по ее словам, что есть что-то еще, или кто-то еще, у кого есть преимущество, кто-то...- Что он уже обещал другой,- вступила в разговор миссис Флауэрс, что она тоже, ну, вы понимаете. - Эми Медоуз?
– спросила Виолетта. - Нет, нет. Не это имя. Ты не помнишь имени? Мистер Флауэрс откашлялся. - Хэпинес была не совсем уверена. Может быть... это не одна девушка. - О, мои дорогие, мои дорогие,- только и могла выговорить Виолетта, понимая глубину их отчаяния и не усилия, которые они прилагали, чтобы не показать своего осуждения. Она не знала, что сказать. Они смотрели на нее с надеждой, они надеялись, что она скажет что-нибудь такое, что облегчит им ту драму, которую они переживали. Но в конце концов она слабым голосом и с безнадежной улыбкой смогла сказать им, что они не первые, кого постигло такое несчастье, что это уже бывало не раз в жизни. - Мы не первые? - Нет, я хотела сказать, что такие случаи не раз были. Их сердца дрогнули. Она знала: она знала предшественниц. Кто они были? Это было что-то, о чем они имели очень слабое представление. - Не впервой,- повторил мистер Флауэрс и его брови поползли вверх. - Да. - Может быть, это,- прошептала непослушными губами миссис Флауэрс,- сказка? - Что? Ах, да,- сказала Виолетта бездумно. А что случилось с Эми? Как Август дошел до такого? Откуда у него столько дерзости, чтобы так вести себя с девушками и разбивать им сердца? Ее охватил страх. - Я ничего не знала об этом, я никогда даже не подозревала... О, Август, с трудом проговорила Виолетта и уронила голову на руки. Откуда она могла знать? Разве она могла спросить у него об этом? Захотел ли бы он ответить ей? Видя, что она так расстроена, мистер Флауэрс придвинулся к ней! - Мы совсем не хотели так обременить вас,- сказал он.- Мы тоже думали об этом и мы не были уверены, что это кончится добром. Хэпинес не винит его. - Конечно, нет,- сказала миссис Флауэрс и мягко дотронулась до руки Виолетты.- Мы ничего не хотим. Это вовсе не то. Новая жизнь - это всегда радость. Она будет нашей. - Может быть, позже все станет на свои места,- сказала Виолетта. - Я уверен,- поддержал ее мистер Флауэрс.- Это все, как в сказке. Но Виолетта видела, что и позже ничего не будет ясно. Сказка... Да, это было частью сказки, но вдруг она осознала, как человек, который находится один в комнате, читая и работая, пока светло и внезапно отрывается от своего занятия из-за того, что становится темно с наступлением вечера, она осознала, что причина в том, что наступил вечер и что еще долго будет темно, пока наконец не рассветет. - Пожалуйста,- сказала она,- выпейте чаю. Мы зажжем свет. Побудьте еще. Она услышала, как и все услышали, как к дому с шумом подъехал автомобиль. Сколько может продолжаться сказка? Она спрашивала об этом и миссис Август Андерхил отвечала ей тогда, что и она, и ее дети, и ее внуки - все будут похоронены раньше, чем кончится сказка. Она взялась за шнур, тянувшийся к лампе, но некоторое время не включала его. Что она сделала? Может быть, ее ошибкой было то, что она не верила, что сказка может длиться так долго? Да, это было так. Но она изменится. Она исправит все, что можно, если только хватит времени. Должно хватить. Она протянула за шнур и лампа осветила темные окна, а комната снова стала комнатой.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ АВГУСТА Огромная луна, посмотреть на которую Август взял Маргарет Дженипер, взошла, хотя они даже не заметили этого. Август настаивал на том, что такая луна - к урожаю и даже спел об этом песню Маргарет, пока они быстро ехали вдоль поля; но эта луна не означала богатого урожая. Огромное, янтарного цвета светило вышло на небо в последний день августа. Лунный свет освещал их. Теперь они смогли рассмотреть ее. Август был слишком изумлен и переполнен чувствами, чтобы делать что-нибудь еще, хотя бы утешить Маргарет, которая тихонько плакала позади него, хотя кто знает - может быть, это были слезы счастья. Он не мог произнести ни слова. Он даже сомневался, сможет ли он когданибудь снова заговорить. Может быть, если он будет держать рот на замке... Но он знал, что не сможет. Маргарет подняла освещенную луной руку и легонько дернула его за усы, которые он начал отращивать, смеясь сквозь слезы. - Все так красиво,- сказала она. Он, как кролик, дернул носом. Почему они всегда растравляют рану, неужели ему придется сбрить усы? Ее губы покраснели, а кожа вокруг слегка вспухла от поцелуев и слез. Ее кожа была нежной по сравнению с ним, но он никак не ожидал, что она окажется усыпанной розоватыми веснушками, хотя ее узкие бедра были белыми и гладкими. Сквозь расстегнутую блузку были видны ее маленькие, острые груди, увенчанные большими сосками - ее мальчишеская грудная клетка казалась тесной для них. Нежные, светлые волосы покрывали грудь вокруг сосков. Боже, какие тайные места были доступны его взору. Он с необыкновенной силой ощутил прохладу обнаженного тела. Следовало бы прикрыть эту наготу, самые интимные части тела, которые казались беззащитными, как тело улитки, вытащенное из ее раковины, ему даже захотелось набросить на Маргарет все ее хорошенькое нижнее белье, разбросанное по машине и свисающее фестонами. Вся эта картина вызвала в нем новый приступ желания. - О,- сказала она. Возможно, она и не получила больше удовольствия от олуха, который лишил ее девственности, у нее не было времени подумать об этом. - Ты сейчас снова сделаешь это? Он промолчал, так как ничего не мог поделать с собой. С таким же успехом можно было спрашивать форель, бьющуюся на крючке, будет ли она еще трепыхаться или прекратит это занятие. Сделка есть сделка. ОН только удивлялся, почему никто не остановил его. Он даже не думал о том, что тела, запахи, груди окажутся такими разными и имеющими свою индивидуальность так же, как лица и голоса. Он встречался со многими характерами. Он знал слишком много. Он громко зарычал от любви и знания, переполнявших его, и тесно прильнул к ней. Было уже поздно; луна наконец, взобралась на небо и от этого стала белой и наверное, от холода сжалась и уменьшилась в размерах. Как печален был ее вид. По щекам девушки снова покатились слезы, хотя бы не похоже, что она плачет, казалось, что лунный свет вызывает эти невольные прозрачные капельки. Она была озабочена тем, чтобы скрыть свою наготу, хотя от него больше нечего было скрывать. Маргарет обратилась к Августу совершенно спокойным голосом. - Я рада, Август. Я рада, что это было у нас однажды. - Что ты имеешь в виду?
– он не узнал своего голоса, таким хриплым и незнакомым был его звук. Обратной стороной ладони она смахнула слезы с лица, она никак не могла найти своей подвязки. - Я навсегда запомню это теперь. - Нет. - По крайней мере, знай это. Она подбросила платье и очень ловко натянула его на голову, потом немного повозилась и одежда опустилась на нее, как спускается занавес после окончания спектакля. Она откинулась к дверце, сжав руки и зябко поводя плечами. - Нет, Август. Ты не любишь меня и это так. Нет. Я знаю о Саре Стоун. Все знают. Все нормально. - О ком ты говоришь? - Как ты можешь!
– Она посмотрела на него предостерегающе. Ему не хотелось испортить эту минуту грубым отрицанием или ложью. - Ты любишь ее. Это правда и ты знаешь это. Ему было нечего сказать. Это действительно была правда. В нем происходила такая бурная внутренняя борьба, что он едва слышал, что она говорила ему. - У меня больше никогда и ни с кем такого не будет, никогда. Она разволновалась, ее губы дрожали. - Я уеду и буду жить с Джефом, я никогда никого не полюблю, всегда помни это. Джеф был ее братом и работал садовником, ухаживая за розами. Она отвернулась. - А теперь отвези меня домой. Не сказав ни слова, он выполнил ее просьбу. Шум в его ушах сменился пустотой. Пустота... Он смотрел, как она вылезла из машины, прошла по листьям, залитым лунным светом, раскидав их в разные стороны. Она ушла, не оглядываясь, да он бы не смог этого и заметить. Пустота... Он выехал из тени и притормозил у перекрестка. Пустота... Он повернул к дому. Он не чувствовал себя человеком, принявшим решение, он чувствовал только пустоту, когда свернул на посыпанную гравием дорогу, подпрыгивая на пыльных кочках выехал на берег и направил свой форд по серебристой поверхности нескошеного пастбища и дальше, дальше, а вокруг него висела пустота. Двигатель заработал с перебоями: кончался бензин. Задыхаясь и фыркая, он проехал еще немного и совсем заглох. Если бы в районе десяти миль была эта проклятая заправочная станция, то от нее было бы сейчас немного пользы. Он немного посидел на остывающем капоте ни о чем не думая. Он удивлялся, неужели Маргарет думает, что он сделал это ради нее. Он отошел от автомобиля, отвязал беличий хвост - его нужно будет вернуть. Может быть, и они как-нибудь возвратят ему ту плату, которую он заплатил за все это. Скользя и спотыкаясь в своих кожаных модельных туфлях, он побрел в лес.

СТРАННАЯ ДОРОГА К ЛЮБВИ - Мама?
– удивленно спросила Нора, останавливаясь в зале с пустой чашкой и блюдцем в руках.- Что ты делаешь здесь? Виолетта безмолвно стояла на лестнице. На ней было платье, которое Нора не видела несколько лет и у нее был вид сомнамбулы. - Ничего не слышно об Августе?
– спросила она, уверенная в том, что ответ будет отрицательным. - Нет, нет. Ничего. Две недели прошло с того дня, когда сосед сказал им, что видел в поле заброшенный форд Августа. После долгих колебаний Оберон предложил Виолетте обратиться в полицию, но это предложение было так далеко от того, что сама Виолетта думала о всем происшедшем, что Оберон сомневался, слышала ли она его: судьбу невозможно было изменить или предсказать с помощью полиции. - Знаешь, это я виновата,- сказала она слабым голосом.- Случилось то, что должно было случиться. Ох, Нора. Нора бросилась к ней, так как Виолетта покачнувшись, едва не упав, опустилась на ступеньки. Она взяла Виолетту за руку, чтобы помочь ей подняться, но Виолетта схватила предложенную ей руку и сжала ее так, будто помощь была нужна Норе. Нора присела с ней рядом. - Я так ошибалась, я была так глупа,- сказала Виолетта,- глупа и неправа. И вот смотри, что из этого вышло. - Не понимаю,- сказала Нора,- о чем ты говоришь? - Я не заметила... Я думала,- говорила Виолетта,- послушай, Нора. Я хочу поехать в город. Я хочу увидеть Тимми и Алекса, побыть у них, повидать их малыша. Ты поедешь со мной? - Конечно,- кивнула Нора,- но... - Вот и хорошо. Да, Нора, твой молодой человек. - Какой молодой человек?
– она отвернулась. - Генри. Гарвей. Может быть, ты думала, что я не знаю, но я знаю. Я думаю, что ты и он... Вы можете поступать, как вам нравится. Если тебе когда-нибудь покажется, что я говорю не то, что думаю, знай, что это не так. Ты должна делать то, что тебе подсказывает сердце. Выходи за него замуж и уезжай. - Но я не хочу уезжать. - Бедный Оберон, он проиграл свою войну и... - Мама,- решительно перебила ее Нора,- о чем ты говоришь? Некоторое время она молчала. Потом она заговорила снова: - Это моя вина. Я не подумала. Это очень тяжело - мало знать или догадываться о немногом и не хотеть помочь или хотя бы увидеть, что все идет хорошо; трудно не бояться, что достаточно малой малости и можно все испортить. Но ведь это не так, правда? - Я не знаю. - Да, да, все так. Видишь ли,- она стиснула тонкие, бледные руки и закрыла глаза,- это сказка. Только намного длиннее и необычнее, чем мы можем себе представить. Длиннее, чем мы можем себе представить. А что ты должна делать,- она открыла глаза,- что я должна делать, об этом забыто. - Что забыто? - Об этом забыли сказать в сказке. Другими словами, если мы знаем хотя бы немного о том, что мы делаем, то никогда не поступим неправильно. Мы знаем это, хотя и недостаточно. Мы блуждаем, путаемся и наконец выбираем правильный путь, но эти пути такие неисповедимые... О, бедный Август. Самый вонючий, самый шумный гараж был бы для него намного лучше, я знаю, что это было бы так... - Но ты говорила что-то о судьбе, о защите и покровительстве и обо всем таком,- Нора была встревожена страданиями матери. - Да,- ответила Виолетта,- возможно. Но это не имеет значения, потому что мы не можем понять ни этого, ни того, что это означает. Нам лучше все забыть. - Разве мы сможем? - Мы не сможем.- Она пристально посмотрела прямо перед собой.Но мы можем молчать. И можем остаться чисты перед нашими знаниями. И еще мы можем - о, это так странно - мы можем хранить тайны. Разве мы не можем этого? - Я думаю. Я не знаю. - Но ты должна знать. И я должна. И мы все должны. Никогда не рассказывай того, что ты знаешь или о чем думаешь, потому что этого никогда не будет достаточно, и это не будет истинной правдой; никогда не надейся и не бойся; и никогда, никогда не становись на их сторону против нас и еще я не знаю, как именно, но доверься им. Мы должны сделать это прямо с сегодняшнего дня. - И сколько это будет продолжаться? Прежде, чем Виолетта смогла ответить на это - если только она смогла бы - дверь библиотеки, виднеющаяся сквозь толстые перила, со скрипом отворилась и бледное, изнуренное лицо показалось и снова исчезло. - Кто это?
– спросила Виолетта. - Эми Медоуз,- ответила Нора и покраснела. - Что она делает в библиотеке? - Она пришла в поисках Августа. Она говорит,- теперь Нора стиснула руки и закрыла глаза,- она говорит, что ждет ребенка от Августа. И она удивляется, куда он пропал. Беременна. Она подумала о миссис Флауэрс - нет, это сказка. Надежда, удивление, радость. Она едва не засмеялась легкомысленным смехом. Виолетта перегнулась через перила и сказала: - Выходи, дорогая. Не бойся. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Эми могла проскользнуть, и хотя она мягко притворила ее за собой, дверь стукнула с таким звуком, как если бы ее закрыли на английский замок. - О,- сказала девушка, не сразу узнав женщину на лестнице,- миссис Дринквотер. - Поднимись сюда,- проговорила Виолетта. Она похлопала себя по коленям, как будто приглушая запрыгнуть туда котенка. Эми поднялась по лестнице туда, где они сидели. Она была в домашнем платьице, в толстых чулках и выглядела еще более симпатичной, чем Виолетта помнила ее. - Ну, а теперь скажи, что случилось? Эми села на следующую ступеньку ниже их, сжавшись в грустный комочек, с большой дорожной сумкой на коленях, как если бы она убежала из дома. - Августа здесь нет,- сказала она. - Да, это так. Мы точно не знаем, где он. Эми, теперь все будет хорошо. Не беспокойся. - Нет,- мягко ответила девушка,- уже никогда не будет хорошо.Она подняла глаза на Виолетту.- Он уехал? - Я думаю, да.- Она обняла Эми одной рукой.- Но, возможно, он вернется, наверное... Виолетта откинула волосы Эми, которые прямыми прядями печально спадали на ее лицо. - Сейчас иди домой и не волнуйся, все будет хорошо, очень хорошо, вот увидишь. При этих словах плечи Эми вздрогнули и она медленно и грустно вздохнула. - Я не могу,- сказала она, тоненьким прерывающимся голосом,отец выгнал меня из дому. Он выгнал меня. Медленно, как тяжелобольная, она с рыданиями уткнулась в колени Виолетты. - Я пришла не для того, чтобы надоедать ему. Нет. Я не волнуюсь, он был со мной таким хорошим, он был... Я бы снова сделала то же самое, я не буду беспокоить его, только мне вообще некуда идти. Мне совсем некуда идти. - Ну, ну,- повторяла Виолетта, успокаивая ее,- ладно, ладно. Она обменялась быстрыми взглядами с Норой, глаза которой были широко открыты от изумления. - У тебя есть крыша над головой, конечно, это так. Ты останешься здесь, вот и все. Я уверена, что твой отец изменит свое мнение, старый дурак, ты можешь оставаться здесь, сколько потребуется. Не плачь больше, Эми, не надо. Ну, вот, так-то лучше. Она достала из рукава большой вышитый платок и заставила девушку взять его, чтобы утереть слезы, а сама в это время смотрела ей в глаза, желая вселить в нее бодрость и уверенность. - Ну, вот. Так-то лучше. Ты останешься здесь, сколько захочешь. Ну, что, все в порядке? - Да.- Эми смогла пропищать в ответ только одно слово, а ее плечи все еще вздрагивали от недавних рыданий. Нора и Виолетта улыбнулись. - Ой,- воскликнула она, сморкаясь,- чуть не забыла. Дрожащими пальцами она попыталась открыть свою сумку, потом снова высморкалась в платок и вернула его Виолетте, так как он весь промок от слез. - Когда я шла сюда, какой-то человек попросил меня передать это вам. Она покопалась в своих вещах. - Мне он показался настоящим сумасшедшим. Он все время говорил, что если люди не в состоянии устроить свои дела, то с ними вообще не следует иметь дело. Наконец она достала и вложила в руки Виолетты коробочку, на крышке которой была изображена королева Виктория и Хрустальный дворец. Сама коробочка была сделана из разных пород дерева. - Может быть, он шутил,- продолжала Эми,- смешной, бородатый мужчина. Он все время подмигивал мне и спрашивал: "Это ваше?" Виолетта держала коробочку. Она была достаточно увесистой и это подсказывало ей, что внутри могли быть карты или что-то в этом роде. - Я не знаю,- сказала она,- я действительно не знаю. В это время по лестничному крыльцу раздались крадущиеся шаги и все трое замолчали. Кто-то прошел по крыльцу, издавая скрипучий, хлюпающий звук, как будто обувь была совсем промокшей. Виолетта, Эми и Нора схватили друг друга за руки. Входная дверь, открываясь, певуче проскрипела и в дверном проеме возникла какая-то фигура. Это был Оберон. На нем были болотные сапоги и старая шляпа Джона, а в руках он держал палку, с прилипшими к ней насекомыми. Посвистывая, он входил в холл, но остановился, когда увидел трех женщин, прижавшихся на лестнице друг к другу.- Ну,- спросил он.- Что случилось? Что-нибудь от Августа? Так как они молчали, он достал из сумки и показал им четырех жирных форелей, нанизанных на кукан. - Это на ужин!
– провозгласил Оберон и все на минуту застыли в немой сцене: он с рыбой в руках, они со своими мыслями, а все остальные смотрели в ожидании.