Чтение онлайн

— Знаешь, сколько получает священник Вальтер за свои молитвы?

— Церковный сбор по рублю в год с каждого члена общины. Потом еще за крещения, венчания, отпевания, освящения… — стал перечислять Сипол.

— А сколько людей в общине?

— Вот этого я не знаю, — признался Сипол.

— А я знаю: больше десяти тысяч! Понял? Вот тебе сразу десять тысяч рублей. Дедушка говорит: если переплавить все деньги, которые его преподобие получает за один только год, то такой слиток не сможет унести даже силач.

— Ото! — воскликнул Сипол. — Тогда есть полный смысл молоть с кафедры языком. Гоп, ребята, не податься ли нам с вами в священники? Язычки у нас тоже слава богу!

— Особенно у тебя, — не удержался Август. Большие двери церкви были распахнуты настежь. Мы вошли в притвор и тихонько открыли вторую дверь, поменьше. Огромный зал, уставленный рядами скамей с высокими спинками, был заполнен молящимися. По обе стороны входа на тяжелых деревянных тумбах стояли металлические банки для пожертвований с прорезью в крышках. Возле каждой из них бдительно дежурил член общины. Отдал церкви свою денежку — получай листок с текстом псалма. Те, кто побогаче, опускали в прорези серебряные монеты, кто победнее — медные копейки.

По длинным проходам вдоль скамеек, зорко следя за сидящими, сновали сборщики пожертвований. В руках у каждого длинный шест. С верхнего его конца свешивается черная плюшевая торбочка, богато украшенная позументами и серебряной нитью — канителью, на торбочке мелодично позвякивает колокольчик. Стоит кому-нибудь повернуться в сторону сборщика или хотя бы случайно бросить на него взгляд, как тотчас же торбочка оказывается перед самым носом оплошавшего, а колокольчик хоть и негромко, зато настойчиво напоминает о ее присутствии. И неловко не бросить монетку.

Мы потихоньку продвигались по среднему проходу поближе к кафедре. Остановились возле скамьи, на которой сладко посапывал пожилой хуторянин, далеко не из бедняков, если судить по его серому пиджаку, неважно сшитому, зато из дорогого сукна. Рядом с собой он положил новую шапку, в нее сунул псалтырь. Прошел сборщик пожертвований, заметил спящего и, не мешкая, подсунул ему под нос звенящую торбочку. Дяденька встрепенулся, хрюкнул, протер глаза. Колокольчик зазвенел погромче. Сонливый богомолец сунул пальцы в карман жилетки, вытащил серебряную монету, осмотрел внимательно — не слишком ли много? — вздохнул с сожалением и бросил в торбочку.

Август сказал тихо:

— Эх, жаль! За нее Бишулацис дал бы каждому из нас по колбаске с калачом в придачу.

Дяденька услышал, задвигался, крякнул, повернул к нам свое багровое мясистое лицо с обвисшими щеками, посмотрел сердито и погрозил коротким, словно обрубленным пальцем. Мы, втянув головы в шеи, сделали вид, что это к нам не относится. Прошли еще немного вперед и сели — там как раз было свободное место.

Отзвонили колокола, все стихло. Негромко вступил орган. Теперь в огромном зале был слышен каждый шорох. Стоило кому-нибудь скрипнуть башмаками, как все, словно по команде, оглядывались. А уж кашель или чиханье разносились по всей церкви.

Медленно, торжественно вышел священник, весь в черном, с большим серебряным крестом на груди. Все поднялись с мест. Когда же святой отец опустился на колени возле алтаря, зашелестели платья и зашаркали ноги — молящиеся вслед за ним стали на колени.

Сипол с Августом затеяли возню — нашли место и время! Сипол сунул кулак в бок Августу и, покраснев от натуги, заставлял его встать на колени. Тот сопротивлялся с не меньшей силой. Оба дергались, пыхтели. А мой брат, боясь, как бы все это не заметили соседи, хватал за пояс то одного, то другого и вразумлял торопливым шепотом:

— Перестаньте же, перестаньте!

Потом все поднялись, с шумом сели. Опять заиграл орган, только теперь уже не тихо, а во всю мощь. Молящиеся нестройно запели. Какая-то тетушка позади нас никак не могла уловить мелодию. Тоненько тянула то одну, то другую ноту, останавливалась, когда другие еще пели, и, наоборот, никак не могла остановиться, когда куплет кончался. Август повернулся к ней, сморщив лицо так, будто нечаянно хватил уксуса Я давился от смеха.

Спели несколько псалмов. Священник со сцепленными на круглом животе руками выплыл из-за металлической ограды алтаря. Его сопровождал служка; он предупредительно отворил воротца у лестницы, которая вела на церковную кафедру. Придерживаясь руками за перила, Вальтер тяжело взгромоздился на высокую трибуну. Стал там на колени, склонил голову на бархатный барьер и стал тихо молиться. Нам был виден только его блестящий лысый затылок.

— Луна взошла среди бела дня! — шептал Август, и я прикрывал рот обеими руками, чтобы сдержать рвущийся смех.

Началась проповедь. Вальтер, сам из немцев, произносил ее на странном латышском языке:

— Подобной чисто вымытому агнцу душа человеческая становится через посредство моления господу богу нашему…

Вникать в смысл проповеди было очень трудно, и я стал наблюдать за лицом его преподобия. Лоб у него узкий, а щеки широкие. Глаза маленькие, глубоко посаженные. Над ними нависли седые пышные брови. Голова лысая, только возле ушей сохранилось немного волос. Но самое любопытное — это, конечно, подбородок. Сначала маленький круглый выступ, под ним складка, затем вторая, побольше первой, третья, еще больше. Когда Вальтер говорит, губы почти не шевелятся, зато подбородок беспрерывно колышется, и складки набегают друг на друга, как волны.

Смотреть было интересно — чем не бесплатное представление! Потом я стал прислушиваться к его голосу. Он дребезжал, слова не произносились, а пелись. Время от времени священник шумно вздыхал, будто собирался нырять. И все об одном и том же: «Моление… спасение… грехопадение…» И снова: «Моление… спасение… грехопадение…»

Я вздрогнул и чуть не упал со скамьи. Это Август ткнул меня локтем.

— Чего дерешься? Как дам!

— Проспись! Сейчас пойдут сообщения пастве. Священник на кафедре сделал паузу, полистал какие-то бумажки.

— Дорогие члены общины нашей! — обратился к собравшимся. — Исполнение воли божьей произошло. Злоумышленники, под тяжестью смертных грехов изнывающие, гласа всевышнего ослушаться не посмели. Мостки через канавы снова ими на место положены. Одной же доски все еще не вернули, остатки дьявольского искушения в глубине смятенной души тая.

И тут я услышал нечто похожее на мычание. Это Август и Сипол согнулись в три погибели и лопались от смеха.

Брат не выдержал. Опасаясь, что оба они вот-вот разразятся хохотом и будет скандал, он сорвался со скамьи и ринулся к выходу. Я за ним. Старался как можно тише, на цыпочках. Но, будто нарочно, наступил на скрипящую доску.

Она взвизгнула — все оглянулись. Тут уж не до приличий — со всех ног припустил к двери.

На паперти мы стали ждать. Вскоре в дверях показались Август и Сипол. Набросились на нас:

— Вы чего убежали? Самое интересное было в конце. Вальтер еще сообщил о заблудшем теленке, о поросенке, убежавшем из загородки. Совсем запутался. «Маленькая… как это?.. Маленькая свинья, хозяев своих… как это?.. сквозь дыру покинувшая…» Вот потеха!

Заговорили колокола. Мы дружно зашагали по дорожке к воротам. Отсюда вниз под гору вела мощенная камнем мостовая, единственная в нашем местечке. Кончалась она у самого большого кабака, над дверьми которого красовалась яркая вывеска: «Церковный трактир».