Чтение онлайн

– А второго?

– В метро. Толкнули под поезд на Павелецкой. А третьего – не знаю. От тебя услышал.

– А скажите, Семен Семенович, – спросил я, – возле убитых не оказывалось никаких записок?

– Записок? Нет. Они же трусы, суки, нерусь нехорошая. Впрочем, – он немного подумал, – бумажки ка-кие-то, кажется, это, как его, находили… Кажется, оба раза. Там какие-то буквы были, не помню точно…

– СВС?

– Да, вроде… А ты откуда знаешь?

– Оттуда. Помоги мне, Семен Семеныч, найти убийцу.

– Это ты помоги мне. Только назови, кто. Мы сами с ним разберемся, не надо никакой, это, как его, милиции.

– Опять убийство?

– А это тебя не касается. Так поможешь?

– Семеныч, – сказал я. – У нас с тобой одна задача. Давай помогать друг другу. Вот мой телефон. – Я чиркнул на клочке бумаги номер и дал ему. – Дай мне свой.

Он замешкался, потом сказал:

– Дам сотовый. – И я получил листок из миниатюрного блокнотика. – Звони по сотовому. А домашний я никому не даю. Ну его на фиг! Тебя подвезти?

– Да нет, спасибо. Я на метро. У меня прямая ветка.

Приехав домой и пообедав целым сырком и яичницей из одного яйца, я сел за компьютер. Прежде всего, я набрал, сверстал и отправил в редакцию шесть сканвордов – скромные плоды наших с Евгением усилий. Потом нашел в Интернете сайт «Свежей газеты» и выписал номера телефонов отдела, где трудился журналист Н. Конопелько. Собрался было набрать номер, да призадумался, как известная ворона («Да призадумалась, а сыр во рту держала»). Что я скажу журналисту? Что я скажу ему такого, чтобы он захотел со мной встретиться? Что я ищу убийцу скинхеда? Пораскинем мозгами. Во-первых, никакой нормальный человек не воспримет всерьез доморощенного сыщика ростом метр с кепкой. Во-вторых, даже если воспримет… Н. Конопелько, как видно из текстов его статей, ненавидит всех этих фашистов, скинхедов и прочих ксенофобов. И негодует, что молодые преступники ушли в суде от возмездия. Так с какой стати он станет помогать разыскивать того, кто это возмездие все-таки свершил? Да не станет ни за что. Не станет. А мне просто необходимо с ним встретиться. Надо что-нибудь придумать прежде, чем звонить. Я положил трубку. Что же такое выдумать? «Ну, давай, ну выручай же!» – приказал я своей голове и даже постучал по ней кулаком. Но она не отвечала, молчала, как тупая. Ступор. Требовала (я ее знаю!) перемены декораций. Я выкатил с балкона подростковый велосипед, надел красивую жокейскую шапочку и поехал кататься по микрорайону.

Я знал: для того чтобы что-нибудь придумалось, надо удалиться от проблемы. Думать вообще о постороннем, да и все. О чем-нибудь хорошем. О том, как за последние два года преобразился микрорайон: бордюры, стриженые газоны, забранные в кокетливые оградки, маленькое футбольное поле с надежными воротами, сваренными из труб. Да ворота еще и покрашены: одни в синий цвет, другие – в красный. Куда делась мерзость запустения! Кто-то на кого-то давит, кто-то исполняет, в результате – очень славно: едешь на велосипеде, получаешь удовольствие. А детская площадка! Все новенькое, яркое, песочницы, скамейки для мамаш и бабушек. Одну скамейку, правда, уже разломали: проломили главную доску и половинки вывернули с корнями (то есть с болтами). Кто-то серьезно постарался.

Явно не дети. Ну что тут скажешь, ну – такой народ… А еще сооружения: качели, вертикальные лестницы, маленькие брусья и перекладины. Захотелось вдруг бросить велосипед да закрутить «солнышко» на перекладине. Но, как сказал поэт, «я себя смирял, становясь на горло собственной песне». Однако же что-то толкнулось в груди, просигнализировало, что придумка где-то поблизости порхает, вот-вот залетит в голову.

Я еще покатался – до усталости – и отправился домой.

Поработал над сканвордом. Составлял сетку. С этим у нас лучше справляется Евгений. Но за неимением такового под рукой и вообще в Москве, и вообще на свободе… Процесс не должен останавливаться. Лег спать рано. Свернулся калачиком, уткнулся в стенку лбом. Стал думать. И придумал.

Насколько мне известно, ни в одной редакции не начинают работать раньше десяти. Я позвонил в одиннадцать. Ответил приятный женский голос. Я сказал – Доброе утро, мне нужен господин Конопелько.

– А госпожа Конопелько вас не устроит?

– Нет, извините. Мне нужен журналист Конопелько Н.

– Ну, тогда вы недалеко от цели. Я и есть журналист Конопелько Н. Наталья Николаевна.

– Ах, вот оно что! Извините, Наталья Николаевна. Я думал почему-то, что Н. Конопелько – мужчина.

Она засмеялась:

– Ничего, бывает. Да и не вы первый. Я слушаю вас.

– Наталья Николаевна, я люблю вашу газету.

– Спасибо.

– Я предпочитаю ее другим газетам. А вас я предпочитаю другим журналистам.

– Тем более спасибо. Но скажу честно: у нас есть авторы получше. В разы.

– Может быть, глупо спорить. Но мне пришлись по душе ваши материалы. И я выбрал вас.

– Для чего же?

– Я могу наговорить свои истории.

– Какие истории?

– Их можно назвать так: «Рассказы маленького клоуна». Я в недалеком прошлом – маленький клоун.

– Почему – маленький?

– Я – лилипут.

Пауза длилась довольно долго. Я ее не прерывал. Наконец, Наталья Николаевна сказала:

– Вы запишите – я вам дам номер отдела культуры, там работают замечательные…

Я был готов к этому. И я сказал:

– Не надо, Наталья Николаевна. Я не буду звонить в отдел культуры. Я буду беседовать только с вами. Или – ни с кем.

Опять воцарилась пауза, и я ее опять не прерывал. Потом Наталья Николаевна сказала:

– Я вспомнила. Я видела по телевизору… Такой веселый малыш, скакавший по бордюру. Это вы?

– Это я.

– А теперь?

– А это – при встрече.

После третьей паузы раздался нерешительный голос:

– Хорошо, приходите.

– Наталья Николаевна, не смогли бы мы с вами поговорить у меня дома?

– А что, почему так?

– Понимаете, на меня будут обращать внимание. Я, конечно, к этому привык. Но тут вопрос такой, можно сказать, личный… Я должен быть сосредоточенным на себе, а не на том, какое впечатление я произвожу на нормальных людей.

В общем, я ее уговорил, она нехотя согласилась. Кроме того, я попросил ее не брать с собой фотографа. Если материал получится, сказал я, фотограф сможет располагать мной, как и где ему заблагорассудится: дома, на улице, у цирковой афиши, да хоть и в самом цирке. Она согласилась и на это. Мы договорились встретиться завтра утром.

Чтобы сгладить впечатление от своей настойчивости, я спросил, какой кофе она предпочитает. Она ответила, не задумываясь: «Арабика» в зернах, помолотый перед варкой. О'кей. Это была самая простая из тех задач, что передо мной стояли. А самая сложная – заинтересовать журналистку своими историями, завоевать ее доверие, подружиться и, подружившись, выведать, что ей известно об убийстве оправданных судом скинхедов. Мое повествование должно быть интересным и трогательным. В нем не должно болтаться ничего лишнего, и непременно должна присутствовать интрига. Должно ли оно быть абсолютно правдивым? Не думаю. Но обязательно – правдоподобным. Наверное, каждый профессиональный писатель, принимаясь за работу, ставит перед собой подобные задачи. Чтобы получилось здорово и выдержало большой тираж. Мой предполагаемый тираж выражался цифрой 1, но все равно все должно быть здорово. Как? Нужно было думать. И я велел думать своей голове, постукав по ней для убедительности кулаком. И она работала, милая, думала весь вечер и почти всю ночь, когда я лежал в постели, свернувшись калачиком и касаясь лбом стенки. И выдумала.

– Хороший у вас кофе, просто замечательный! – сказала Наталья Николаевна. Она удобно расположилась в кресле возле журнального столика и потягивала приготовленный мной кофе. Облик Натальи Николаевны совершенно не соответствовал образу пламенного журналиста-борца, который подписывал свои непримиримые материалы Н. Конопелько. Женщина моего примерно возраста, полная, вся какая-то округлая и мягкая с большими серыми глазами. Мне показалось, что глаза ее полны грусти, и даже когда она улыбалась, грусть не исчезала.