Чтение онлайн

— Дайте пройти, — сказал я, подойдя. Потом толкнул стеклянную дверь и очутился на свободе. Я весь вспотел в своем болотном пальто, поэтому разом ощутил холодный воздух и пошел прочь от «Луиса».

Несомненно, некоторые из вас разочарованы, что я не оприходовал эту хорькорожую тварь. Но это совершенно против моих правил. К тому же я не люблю девушек сорта сделай-лицо-сама или девушек, у которых настолько отсутствует достоинство, что без выпивки им веселиться невозможно. Меня больше интересуют такие, как потрепанная брюнетка богемного вида, о которой я только что говорил. Мне нужна девушка, которая подойдет ко мне, погруженному в собственное сознание, и долбанет стулом по башке. Потом, очнувшись, если я очнусь, я подойду к ней и в ответ тресну по башке какой-нибудь табуреткой. После того, как она встанет на ноги, мы изобьем друг друга в мясо, матерясь, крича и проклиная друг друга. А потом, не в состоянии двигаться от боли и одышки, мы оба расплачемся, попросим друг у друга прощенья и признаемся, что у нас общие заморочки. Кто-нибудь решит, что у меня явная склонность к садомазохизму, но это не так, уверяю вас. Схватка двух людей с одинаково воспаленным сознанием была бы чрезвычайно вдохновляющим делом.

Как бы то ни было, после бегства из «Луиса» никаких идей по поводу дальнейшего маршрута передвижений у меня в голове не было. После всего того количества дыма, которое я поглотил, сразу возвращаться в гостиничный номер не стоило. По идее холодный воздух должен был помочь. Не передать, насколько я был выбит из колеи. Не только тело трещало, как старик на велосипеде, но и голова просто раскалывалась. Сам виноват, знаю. Не стоило ходить в этот бар «Луис» в таком состоянии и настроении. Я перешел через дорогу к моему парку, но, не дойдя до него, заметил, что там копошится стайка крысоподобных хулиганов, а ввязываться в еще большие неприятности мне не хотелось. Поэтому я развернулся и пошел обратно мимо «Луиса». Не знал, куда иду, но плюнул и пошел дальше, несмотря на то, что на улице стоял дубняк.

Ночное Чикаго до боли напоминало ночной Нью-Йорк. Улицы были заполонены народом, вокруг сновали жалкие подобия людей с мобилами, было ветрено, очень холодно и очень неуютно. Воротник я поднял по самые уши, чтобы лицо не мерзло и чтобы не усугублять состояние и так расшатанного здоровья. Не могу сказать, сколько кварталов я так прошагал, но каждый переулок в Линкольн-Парк миновал фактически дважды. И, несмотря на то, что чувствовал себя хреново, не останавливался, поскольку сама мысль о возвращении в этот депрессивный отель выворачивала меня наизнанку. Я уже начинал жалеть, что въехал в этот отстойник. Он был ничем не лучше того, в Тинли-Парк. По сути, той ночью я был единственным человеком, прогуливающимся в полном одиночестве. Повсюду я видел компании студентов и обычных прохожих, ведущих себя, как безмозглые идиоты, кучу попрошаек и всякого отродья, ошивающегося по углам, но я был единственным, кто гулял сам по себе. Против чего я бы не особо возражал, если бы не чувство, что мне придется прошататься в одиночестве всю жизнь.На эту мысль наводила меня долбаная атмосфера этого города. Все эти огни и люди, все движение, такси и кофейни не создавали для меня того комфорта и чувства защищенности, на какое я надеялся. Только ухудшали состояние духа. Заставляли почувствовать собственную незначительность. Но я продолжал свой путь. Добрел до центра Чикаго, продолжая ощущать себя единственным человеческим существом на планете.

Обычно я стараюсь ничего не бросать на полпути. И болезнь — не исключение. Если уж заболевать, то хорошенько,по-настоящему. После блуждания по городу мое состояние резко ухудшилось. Глаза покраснели и слезились как бешеные, я весь обчихался. Едва мог передвигать ноги, причем предстояло еще придумать, как вернуться к отелю. Прошло уже немало времени, как я шатался по улицам, не обращая внимания на указатели и названия. Опросил, наверное, штук пять или шесть прохожих, как пройти к «Дэйз-инн», но каждый из этих скотов отвечал, что не здешний. Ну просто никуда от них не деться. Чтоб им всем сгнить на острове Читателей меню. Устав безответно просить прохожих о помощи, я вынужден был взять такси до гостиницы. Ехали минут двадцать, и я отрубился на заднем сиденье. Когда мы подъехали, водителю пришлось меня будить. Пробудившись, я заплатил по счетчику и потащился к отелю. Около отеля околачивались какие-то сомнительного социального происхождения старшеклассники и откровенно по-малолетски беспредельничали. Было весьма затруднительно проталкиваться сквозь их плотную толпу, поскольку у меня из носа текло как из ведра, приходилось то и дело утирать сопли рукавом. Выглядел я, пожалуй, как заправский бомж, и эта шпана не устояла отпустить в мой адрес кое-какое весьма непочтительное замечание. Жалко, не было сил одарить их злобным взглядом, не говоря уж о том, чтобы вмазать хорошенько, поэтому я решил забить и начисто их проигнорировать. Сейчас я жалею, что они не получили того, что им причиталось. Из дурных людей, неважно, подростков или взрослых, следует периодически вышибать все дерьмо. Снисхождения к злобным невежественным тинейджерам от меня не жди, сам с сотнямитаких в школе учился. В старших классах я до слез ненавидел школу. По сути, даже сильнее, чем ненавижу колледж. Школа Форест Хиллс в Квинзе, где я учился, была раем для узколобых ограниченных отбросов. Были, конечно, исключения, но другим, чтобы не портить облик планеты, не мешало бы еще в раннем детстве покончить с собой. Каждый из этих грязных недоумков считал своим долгом заставить остальных детей почувствовать себя какими-то не такими. Я, конечно, на это никогда не велся, я-то им всем цену знаю, они— несчастные безмозглые твари, но вот некоторым детям от них доставалось по полной. Например, ребят, достаточно сообразительных, чтобы во время урока физкультуры не играть в идиотские игры типа баскетбола прямо посреди дороги, не желающих разбивать себе башку, считали изгоями. Поскольку, давайте признаем, быть умным и иметь оригинальную точку зрения — не круто. И уж Господи спаси тех, кто писал стихи или прозу. Их считали странными.Что мне кажется непонятным, поскольку то же самое безмозглое бычье, наезжавшее на этих литераторов в школе, само же, придя домой, вылизывало плакатные задницы любимых певцов или авторов песен, или своих же любимых писателей. Их логика — за пределами моего понимания, да и, пожалуй, за пределами их собственного понимания, хотя сомневаюсь, чтобы эти балбесы вообще хоть что-то понимали. Теперь я нахожу чрезвычайно забавным и даже восхитительным, что все дерьмо обернулось против этих же вонючих недоносков. Это онитеперь растят незаконнорожденных детей, торчат на тухлых работах, связанные по рукам и ногам обязательствами неудавшихся браков. Теперь они— изгои общества, обреченные не совершить ничего выдающегося за свою бессмысленную и гадкуюжизнь. Так им и надо, они заслуживают сгореть в аду. Школы следует упразднить. А детей — обучать на дому.

Итак, продравшись сквозь беснующуюся толпу, я обратил внимание, что вечеринка в «Луисе» еще в самом разгаре. До сих пор звучала латиноамериканская музычка, народ все еще выкидывал коленца и, точно Кадиллаки, галлонами поглощал горючее. Некоторые зависли у самого лифта, пытаясь казаться важными персонами, но я постарался их проигнорировать. Устраивать разборки не было сил, поэтому, ввалившись в этот стремный лифт, я взмыл на шестой этаж.

Когда двери открылись — стало тихо. Должно быть, все постояльцы отеля коптились в баре внизу. Энергии не было даже на то, чтобы открыть дверь, и, когда мне это удалось, я рухнул на пол прямо на пороге. Я был настолько слаб и разбит, что не мог даже сглотнуть слюну, горло горело как раскаленное железо. Я уверял себя, что поправлюсь, выйду из этой войны победителем, что нужно только пережить эту ночь и утром свалить на хрен из этого шизанутого города. Пообещав себе убраться из города как можно скорее, я почувствовал себя получше, попытался встать и добраться до постели, но мне не хватило ни физической, ни душевной энергии. Вместо этого я подтянулся, держась за дверь и прислонился спиной к стене — прямо возле воняющей корзины с мусором. Света я не включал, поэтому в комнате было совсем темно, за исключением полосы света, выбивающейся из-под двери. Но в остальном темно — хоть глаз выколи. И если не считать шума проезжавших автомобилей, было слышно только дребезжание электрической вывески «Дэйз-инн» за окном.

Не успел я и глазом моргнуть, как отрубился. Правда ненадолго, очнулся примерно через час. Открыв глаза, я обнаружил, что наполовину лежу в мусорном ведре, а пахло оно, поверьте, не фиалками.Во всей одежде, даже в пальто, я валялся на полу и чувствовал себя еще хреновее. Ну, в общем, обычные неприятные ощущения при простуде, знаете, все ломит, зябко, слабость и все такое. Все перечисленные симптомы наблюдались у меня в полный рост, в глотке, когда я проснулся, жгло как в пустыне. Сухо и жарко, так что я даже языка не чувствовал. Ничего попить в комнате не было, а сама мысль выпить воды из грязного крана настолько мне претила, что я воздержался. Собрав остатки сил, я подтянулся к столику у окна. Посмотрел на улицу, на людей и машины. Вспомнил, что так и не позвонил маме, и, поскольку телефон был под рукой, поднял трубку и набрал ее номер. Было, конечно, поздновато, она наверняка спала, но меня это не остановило, ей-тоэто было бы точно неважно, поэтому я и позвонил. Несколько гудков, и она подняла трубку.

— Алло? — проговорила она сонным голосом.

— Привет, ма.

— Привет,МДР! Слышала, ты сейчас в Чикаго. Что новенького?

Говорить было крайне трудно, боль в горле разошлась не на шутку.

— Местечко — туши свет, — ответил я. — Вот и все новости. Тот еще городок. Отвечаю.

— Что случилось, Майк? Что-то ты не особо разговорчив. Простудился что ли?

— Да, горло дерет. Чувствую себя, как кусок дерьма.

— Ты смотри, осторожнее там, Майк. Может, стоит подумать о возвращении…

— Да прекратишь ты это когда-нибудь или нет? Чикаго мне не подошел, ну и ладно. Завтра же уеду. Сдался мне этот Чикаго. Я позвоню тебе, когда…

Она перебила: «Майк, опять ты за свое — да ты послушайсебя! Ты совсем спятил! Да когда же ты, наконец, очнешься? Сколько можно, ты же умный парень, неужели никак не можешь понять? Возвращайся домой, хватит дурить».

— Послушай, — ответил я, — я понимаю, ты в свободу не веришь, не можешь понять, как это так, искать лучшей перспективы, но это не значит, что всякий, кто понимает — уже спятил. Раскрой глаза, ма. Нельзя быть такой косной. Не все выходит, как хотелось. Мир не придет к твоей двери с букетом черных роз и не скажет: «Добрый день, мадам, да пребудете отныне в счастье и покое». Так не бывает, если ты до сих пор в это веришь, отлично — живи в своем Флашинге района Квинз и торчи всю жизнь на своей жалкой бессмысленной работе, позволяй и дальше на себя опорожняться…

— МАЙК! Что ты несешь! Ты совсем сбрендил! Боже, мне тебя искренне жаль! — А потом ее как всегда понесло изображать, будто она обращается к моему умершему отцу, а я этого на дух не переношу. — О, Боже мой, Гарри, пожалуйста, помоги своему сыну, дела совсем плохи. Я не шучу, Гарри, он совсем сошел с ума. Не знаю, что происходит с нашим сыном…

Вот этого я в своей маме просто не перевариваю, и не думайте, будто она говорит подобные вещи невинным бесхитростным тоном, вовсе нет. Она произносит это очень неприятным, гадким голосом. Вы уже имели возможность убедиться, что она королева сцены, но вытворять подобное непотребство, вроде разговоров с моим покойным отцом и заявлений, что я спятил — более чем отвратительно. Лично я считаю, что это она немножко спятила, но вряд ли она это осознает. Я ее, конечно, люблю и все такое, но у нее точно крышняк слетел, хотя она никогда этого не признает. Будет все сваливать на меня. Сумасшедшие никогда не сознаются, что они сумасшедшие. Ну неважно, это ничего не значило, я по-любому еле языком ворочал. Боль в горле сводила меня с ума, так что продолжать разговор, слушая, как мать жалуется на меня отцу, я не собирался. Сдается мне, если бы отец мог ей ответить, он бы посоветовал ей прекратить драматизировать. Вот одна из причин, по которой я не слишком одобрительно отношусь к общению с покойными. Они не могут ответить, во всяком случае, я считаю, что не могут, и посему несправедливо вываливать на них ушаты собственного дерьма.

— Ма, я вешаю трубку. Мне вредно разговаривать, позвоню тебе на следующей неделе или…

— Майк, успокойся, ладно? Послушай, приезжай домой. Будет лучше, если ты вернешься домой, вот увидишь.Я тебе обещаю, все будет хорошо, вот увидишь, только возвращайся.

— Хватит, ма! Хватит гнать, что я сам что-то увижу.Да что я на хрен увижу? И не надо меня уверять, что все будет хорошо. Хоть ты будь оригинальной, черт возьми, скажи мне правду, а? Скажи мне, что все небудет хорошо. Я знаю, что ничего хорошо не будет, меня уже с души воротит, когда все твердят, будто я сам увижу,что все будет в порядке.Ничего не будет в порядке, понятно? Мир не в порядке. Я не в порядке. Все не в порядке.

— Майк, — не унималась она, — не знаю, чего именноты там ищешь, думаю, ты и сам не в курсе. Почему бы тебе просто не…

— Ладно, ма, мне пора идти, — сказал я и повесил трубку.

К тому времени у меня уже просто огонь шел из пасти, я был слишком болен, чтобы выслушивать ее негатив. От этого разговора мне стало только хуже, злоба и депрессия усилились. Не надо было мне звонить ей в тот вечер. Я совершил тактическую ошибку, а ведь должен был знать наперед, что никто меня не поймет. Все талдычат, что все будет хорошо. Ничего больше они сказать не могут. Даже по телевизору только это и слышно. Кто-то умирает или попал еще в какую жуткую ситуацию, а ему говорят: «Не волнуйся, дорогуша, все будет хорошо, вот увидишь. Я знаю, что у тебя рак желудка в последней стадии и через два часа ты умрешь в страшных мучениях, но все будет хорошо, вот увидишь». Это все, что им приходит в голову. Хотел бы я получать по десять центов каждый раз, как какой-нибудь олух начнет впаривать мне, что все будет хорошо, хотя это откровенная ложь. Жалкая картина. Проявите наконец изобретательность, ради всего святого, и скажите мне, что ничего не будетв порядке. Это все, что я хотел бы услышать. Неужели так сложно?