Чтение онлайн

Отойдя уже на довольно большое расстояние, я услышал, как наш храбрец Фрэнк высунулся из дверей и прокричал: «Вот так! Вали отсюда!» Так поступают только фальшивые крутые орешки. Подделки вроде Фрэнка никогда не станут дразнить аллигатора прежде, чем тот отплывет к другому берегу реки.

Изрыгая пламя изо рта и дым из ноздрей, я покидал поле боя. Несмотря на довольно прохладную погоду, я вспотел, как собака. И все еще матерился на чем свет стоит. Чикаго я уже ненавидел всей душой, поверьте. Не мог понять, что у них у всех тут с головой. Здесь все явно дурканулись. А рука меня просто убивала. Я нехило саданул по столу, синяк был здоровенный. Таким вот образом продвигается моя война с мебелью. В общем, мне захотелось посидеть под своим деревом и немного остыть, но по пути я зашел в этот облезлый гостиничный гараж, чтобы захватить лежавшее в багажнике защитного цвета пальто. Проделав это, я пересек дорогу к парку и уселся под своим любимым деревом.

Солнце еще не зашло, но было порядком холодно. Слава Богу, я захватил пальто, без него бы точно задубел. Я уже начал жалеть о содеянном. Но не о том, что попытался самоутвердиться, а о том, что опрокинул стол и устроил сцену. В детстве я никогда не впадал в подобное буйство и представлял себе, что отец стоит рядом и диву дается, что вытворяет его некогда тихий, спокойный и застенчивый мальчик. Уверен, если бы мой отец увидел разборку в книжном магазине, нахмурил бы брови. А если бы он услышал мои абсурдные желчные тирады на обратном пути, его бы сто пудов покоробило: я слишком легкомысленно дразнил этих гусей, рискуя нарваться на их самоуправство. Вот о чем я размышлял, пока сидел, прислонившись к стволу. Грустно было осознавать, как, наверняка, расстроился бы мой отец, увидев, во что превратилась моя жизнь. Он был учителем в школе и все такое. Только не подумайте, что он был каким-нибудь консервативным обывателем или что-то в этом роде, но, насколько я его знал, он недолюбливал людей, устраивающих разборки в общественных местах. А последние два года я был образцово-показательным зачинщиком разборок и бесчисленных противоправных действий.

Раздумывая об этом, я вдруг обнаружил в кармане вязаную шапочку и натянул ее на голову для тепла. Больше всего мне хотелось, чтобы здесь была Клео и чтобы, как в старые времена, когда после неудачного дня в школе я подходил к дому, я видел бы ее, сидящей на крыльце, пристроился бы рядом и стал рассказывать, какой ужасный у меня был день. Естественно, она бы ничего не ответила. Но сидела бы рядом, позволяя держать руку на ее спине, словно подтверждая, что она — на моей стороне, и всегда будет на ней, что бы ни случилось. Бывало, я дрался с хулиганьем в школе, и все на меня из-за этого набрасывались: учителя, друзья, родители, но только не Клео. Сколько бы я ни возвращался после подобных происшествий, Клео всегда ждала меня на ступеньках, приветствуя своей очаровательной конусовидной улыбкой и виляющим из стороны в сторону, как дворники на ветровом стекле, хвостиком. Она всегдабыла счастлива меня видеть. Ей было все равно, подрался я с кем-то в школе или провалил контрольную по математике. Потому что Клео была моим октябрем и одной из немногих, кто реально понимал, что такое октябрь. А октябрь для меня, пожалуй, — одна из любимейших в мире вещей. Не передать, как я тоскую, что теперь он пролетает как-то мимоходом, не задерживаясь. С самых ранних лет я был без ума от октября. Лето может катиться куда подальше со всеми этими долбаными гедонистами, которых оно так привлекает, и зиме, на мой взгляд, тоже пора валить ко всем чертям. Октябрь — единственный приятный и тревожный месяц, единственная пора по-настоящему пустых парков и старых призрачных деревьев, когда все вокруг пустынно, покинуто и жутковато. Единственное время в году, когда от затянутого тучами неба захватывает дух и появляется чувство, будто за мной охотится серийный убийца в маске. Понимаю, мало кому это покажется приятным, а вот мне — кажется, потому, может, что у меня с головой не все в порядке и потому, что я помешан на ужастиках восьмидесятых годов. Я просто обожаю октябрь и тоскую по нему невыносимо. Когда у меня отняли мою Клео, вместе с ней украли и октябрь, сукины дети. Теперь октябрь проносится со скоростью супермена. Не хочет задерживаться. Иногда я даже вижу, как в октябре подметают опавшие листья — мне этого никогда не понять. Ненавижу тех, кто этим занимается. Они портят и без того подмоченную репутацию общества.

В общем, я правда скучал по тем октябрьским денькам, которые мы провели вместе с Клео. И сидя в тот день под деревом в парке Линкольн, я вдруг вытянул правую руку, чтобы, если вдруг Клео окажется рядом, она поняла, что я думаю о ней и помню, как и обещал. Я-то знаю, ей не было бы дела до сцены, устроенной мной этим большевикам в книжном, уверен, что если бы она могла говорить, сказала бы, что всегда будет на моей стороне, и это натолкнуло меня на следующую мысль. Я задумался о том, что написал мне отец в ежедневнике еще в начальной школе. Я наткнулся на него за пару дней до отъезда из Нью-Йорка и перечитал эту запись, должно быть, раз сто. Даже наизусть выучил. У этого маленького красненького ежедневника все листы были разноцветными, и каждый из нас загнул по листку. Так что сбоку смотрелось прикольно. Отец писал на желтом листочке, вот его слова:

Отец не был писателем или кем-то в этом духе, но иногда мне приходит в голову, как ему, должно быть, трудно было выражать свои мысли подобным образом, несмотря на то, что эта запись не гениальный образец высокой поэзии. Но хочу, чтобы вы поняли, мой отец не был каким-то старпером с лысой башкой и в штанах с вытянутыми коленками. Он выглядел очень молодо, с очками «Рэй-Бэн» на носу и в кожаной куртке на плечах. Мой отец был хорошим, добрым, веселым и трудолюбивым человеком. Он не был святым или блистательно гениальным, кого теперь из него делают, но он был чувак что надо. Странно наблюдать, как после его смерти каждый сукин сын, включая его собственную мать, говорят о нем только как о гении либо об ангеле. Да папа сам первый никогда бы с этим не согласился. Наверное, как и я, он просто расхохотался бы над этим. Потому что люди и правда настолько тупые, и память их настолько избирательна, что когда кто-нибудь отправляется на тот свет, они тут же начинают петь ему дифирамбы. При жизни никто моего отца гением не называл. Гением он был всенародно признан посмертно. И самое смешное, можете смело ставить последний доллар на то, что то же самое будут говорить и обо мне, когда я умру. Пока я хожу и дышу, все общество сходится во мнении, что я ленивый, апатичный, асоциальный, тупой прожигательсвоих возможностей, впрочем, они не так уж далеки от истины. Но как толькоя умру, мигом стану в их глазах выдающимся, добропорядочным, блестящим воплотителемсвоих гениальных способностей. И так же, как моего отца, мой так называемый оригинальный, но загубленный во цвете лет ум будет обсуждаться на воскресных барбекю за городом. Как же это нелепо. Просто отвратительно.

В общем, сидя под деревом, я думал о том, что отцу не суждено увидеть, как я получу диплом, даже если я вдруг его и получу, и еще думал о его словах про то, что он всегда на моей стороне. Все не мог перестать гадать, что бы он подумал о том, что я сейчас выкинул в книжном, что уехал из Нью-Йорка, оставив маму совсем одну в нашей пыльной квартире. Я задрал воротник повыше, по самые уши. Было так уютно сидеть под деревом, укутавшись в болотного цвета пальто, защищавшее меня от холода, натянув воротник по самые уши, с путающимися в голове мыслями и даже не думать утирать слезы со щек. Я чувствовал себя маленьким потерявшимся ребенком. Я всегда терялся. Но как-то раз в детском саду я остался совсем один, когда остальные всем скопом бросились в автобус и уехали на какую-то экскурсию. Не помню точно, как это произошло, но помню, как остался совсем один в огромной комнате, сидя на полу. То место называлось «Алфавитный городок», и безответственные лохи, которые все это организовывали, видимо, уехали без меня, а я, помнится, сидел на оранжевом ковре в углу и, обхватив колени руками, рыдал, как идиот. Примерно так же я чувствовал себя в том парке, разве только был немного постарше и с растущей клоками белесой бородой.

К вечеру боль в горле значительно усилилась, похоже, я заболевал. И тело ломило. Голова болела, ноги болели, даже зубы,и те болели. Я чувствовал себя абсолютно несчастным. Поэтому просидел в парке не более двадцати минут, прежде чем перейти дорогу обратно к отелю. Войдя в вестибюль, увидел, что в «Луисе» в другой части холла устанавливают аппаратуру для местных дегенератов, которые будут веселиться тут вечером. Я на минуту задержался посмотреть за процессом установки, но эти поганцы, страдающие нарциссизмом, все как один стали бросать на меня подозрительные взгляды, будто я собираюсь их ограбить или еще что. При других обстоятельствах я бы остался стоять им назло, но я устал и был слишком угнетен, чтобы заморачиваться по этому поводу, так что, послав все к черту, шагнул в смертельную ловушку под названием лифт. Мне уже было по фигу, застряну я или нет. На тот момент меня не волновало, что лифтовой трос может оборваться и кабина рухнет в пыльную шахту. Если бы такое случилось, мне представилась бы великолепная возможность выстроить андеграундную империю, пустив в ход запасы личной изобретательности. Трос, как ни странно, почему-то не оборвался, и я доехал до шестого этажа без приключений. В коридоре стояла мертвая тишина, парочка резаных поросят за стенкой не подавала признаков жизни. Может, их наконец-то закололи. Кто знает? Правда, не могу сказать, что у меня бы от этого разорвалось сердце.

Было еще только три часа, а я уже чувствовал себя совершенно разбитым. Я плюхнулся на кровать и зарылся лицом в вонючие подушки. От этих подушек несло, как от больничных простыней. Приятных эмоций они точно не вызывали. Очень неприветливые и неуютные подушки. Стараясь изо всех сил не обращать на них внимания, я погрузился в тяжелые размышления. Не хотелось задерживаться без особых на то причин в этом проклятом городе, населенном всякими отбросами, я начал даже подумывать, а не податься ли западней. Оставались еще Калифорния, Орегон, Вашингтон и тому подобное. Впрочем, это было пока на уровне замыслов, я не чувствовал уверенности, что мне туда хочется. Я вообще не знал, кудаехать. Знал только, что Чикаго меня больше не устраивает. Этот город я уже ненавидел, ненавидел и все проживающее в нем чморье. Противно, когда ты никто, противно, когда на тебя срут, куда бы ты ни пошел. Знаю, что не раз повторял, как мне хочется оказаться в таком месте, где меня никто не знает, но, наверное, пришло время выразить свою мысль яснее. Я и правда хотел бы, чтобы меня не узнавали, но чтобы при этом я все-таки был кем-то.Не хочу иметь никаких дел и отношений с лютым и беспощадным звериным обществом, вести в нем жестокую борьбу за выживание, но мне бы хотелось быть частью его. Не хочу выполнять бессмысленную работу за гроши, как все эти пустые недоумки. Хочу делать что-то стоящее, хочу оставить след, свой собственный след в этом мире. И это желание ужасно меня напрягает, если учесть, какое я питаю отвращение к обществу, которое безжалостно уничтожает и стирает в порошок любой творческий порыв. Однако, должен сказать, перспектива увидеть упоминание о своей персоне в газете лишь в виде номера социального обеспечения в некрологе, пугает меня куда больше, чем миллион громких голосов за окном, внезапно обрушившийся среди ночи, который атакует мою акустикофобию.

К счастью, и сознание и тело сжалились надо мной, позволив задремать и отплыть в небытие, завернувшись в неуютные простыни. Вспоминая этот момент, я мечтаю лишь об одном — чтобы потом я не проснулся. Как хорошо было бы проспать подольше, потому что мне без моего ведома была уготовлена веселенькая ночка.

Когда через несколько часов я продрал глаза, за окном было темно и улицы заполняли толпы ночных тусовщиков и прочих дегенератов. Даже встать с кровати было тяжело, ноги и голова гудели, но я встал и подошел к окну. Если хотите услышать нечто отвратное, доложу, что Норд-стрит сверху выглядела точно как бульвар Белл в Квинзе. Те же девушки, которые пытаются вести себя как отъявленные проститутки, на каждом углу и те же бесчисленные придурки, разъезжающие на своих тачках, высунув руку из окна, с явным желанием попонтоваться. Это все равно, что смотреть видеозапись моей прошлой жизни в Нью-Йорке. Я усмехнулся. Если бы не удалось улыбнуться, я бы разнес этот чертов гостиничный номер вдребезги, точняк. Меня охватило такое отчаяние, что, отойдя от окна, я пошел в ванную глянуть на себя в зеркало. Далеко не самый умный поступок, так как в «Дэйз-инн» над зеркалами висели флюоресцентные лампочки, и если вы хоть в чем-нибудь разбираетесь, наверняка знаете, что в таком освещении всеживое смотрится, будто уже погибло насильственной смертью, восстало из мертвых, а потом его безжалостно прикончили еще раз. Флюоресцентные лампы — самое большое неодушевленное зло на планете, второе по счету — автомобили марки «Крайслер». Флюоресцентное освещение делает из вас чахлого доходягу, высвечивает на вашем лице мельчайшие недостатки, будто мало ему форменного издевательства над цветом вашей кожи. На мой взгляд, не только флуоресцентные лампы, но и каждое заведение, где их устанавливают над зеркалами, заслуживает уничтожения. В этом зеркале мое лицо казалось просто тошнотворным. Бледным как смерть и заросшим щетиной. Я стал похож на бомжа. Даже глаза выглядели из рук вон плохо. Словно прожженные мочой дырки в снегу, а мои темные волосы вдруг дали подозрительно обесцвеченные всходы. Для полноты картины не хватало только капюшона и косы.

Не передать, каким безысходно несчастным я себя чувствовал. Папа частенько говорил: чтобы чувствовать себя счастливым, мне нужно развлекаться двадцать четыре часа в сутки. Замечание не совсем верное, но почти в цель. Мне быстро становится скучно, даже когда я болею, меня часто посещает ощущение, что я где-то что-то упускаю. В места скопления народа меня, как вы догадались, не влечет, но мне нужна информация обо всем, что происходит вокруг, — через ящик, радио или собственную разведдеятельность. В ту ночь мне было не просто скучно, но еще и одиноко. Мне нравится быть одному, но приходится признать, что иногда меня посещает предательское желание поиметь с кем-нибудь осмысленную беседу. В наши дни искать собеседника для содержательного разговора — все равно, что искать иголку в стоге сена. Или копаться в отбросах. Тем не менее, случается, я занимаюсь подобными поисками: так было и в ту ночь.

Оценивая свои дальнейшие действия сейчас, я не могу найти их сколько-нибудь осмысленными, скорее, глупыми и наивными, но как бы то ни было, я решил спуститься и посмотреть, что творится в «Луисе». Скорее всего, у меня был жар, и от этого я ни с того ни с сего вообразил, что встречу внизу интеллигентную англичанку, которая разгуливает в полном одиночестве в надежде на осмысленный разговор с каким-нибудь путешественником. Вероятность была ничтожно мала, но все же была. Ох уж этот мне идеализм. Но заняться чем-то более интересным в номере мне не светило, поэтому, плюнув на все, я стал собираться. На случай, если вдруг решу прогуляться, я прихватил защитного цвета пальто. И стал спускаться на смертельно опасном лифте на первый этаж.