Чтение онлайн

Письмо, которое отправляю вам, написал на следующий день после приезда. Потом ждал удобного случая, чтобы отправить. И вот, наконец, сегодня уезжает один мой друг.

Мой дорогой, я тоже уезжаю сегодня вечером к своим товарищам[197]. Там все пойдет лучше, таволга. Но сегодня мне грустно. Грустнее, чем обычно. Сомневаюсь в людях, в жизни и в себе самом.

В письме я писал тебе о бомбардировках в Алжире, потому что в первые два дня после моего приезда противовоздушная оборона американцев устроила нам замечательный спектакль в небесах. И несколько немецких бомб придали окружающему вкус войны. Я думал, что летать будут каждый день, что ленивая совесть проснется, что зашевелятся мозги этих побочных сыновей. Но все кончилось. Ничего. Люди приглашают друг друга на коктейли (скверные, надо сказать) и обсуждают свои мелкие делишки. Деточка, дорогая, я совсем задыхаюсь.

Я снова вожу самолет. Ничего не забыл. Скорее показалось занудством, немного посложнее велосипеда. Спортивные радости меня больше не греют. Таволга, я умираю от жажды и не нахожу, чем напиться. Где она, моя правда?

Жду с нетерпением первого боевого задания[198]. Может, почувствую, что нужен.

Пока у меня одна радость: телеграмма, которая мне сказала, что ты немного думаешь обо мне[199].

Девочка, девочка, только вы можете мне помочь, как никто другой в мире. Я прижимаю вас, мою драгоценность, к самому сердцу.

Ваш муж

АНТУАН

93. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, 24 апреля 1943 Пасхальное воскресенье, в час ночи [200] )

Мой муж, мой Тоннио, мой дорогой,

Мне так вас не хватает, без вас я такая маленькая, такая одинокая на пяти этажах нашего пустынного дома[201]. Только собака носится по лестницам с костью в зубах, умоляя поиграть с ней.

Твой стол в библиотеке много чего говорит о твоем отъезде. Твой беспорядок на месте, я к нему не прикасалась, слишком слаба еще, чтобы наводить порядок. У меня жмет сердце, знаешь, да? Я уже на несколько часов поднимаюсь с кровати[202]. Но чувствую себя защищенной только в постели. Думаю, что ты вот-вот вернешься, вот-вот войдешь в комнату, с минуты на минуту. Тогда я принимаю таблетку и засыпаю. Но с весной силы прибывают. Вчера Рушо[203] пригласил меня поужинать в ресторан и с таким восхищением, с такой любовью говорил о тебе. Он любит тебя как человека. Ждет от тебя столько хорошего, так много замечательного от твоей будущей книги. Я сказала ему, как я тебя люблю, люблю на всю свою жизнь. И как это трудно: столько тревог, столько разлук. Он мне сказал: «Когда все кончится, когда вы умрете, добрый Господь вам скажет: Дитя Мое, вы видели в жизни небо и ад. Вы жили с Тоннио. Что я могу вам дать, мое Дитя? И вы ему тихо ответите: Тоннио. И так оно и будет. Аминь». Муж мой, заботьтесь о себе, не ударяйтесь в дверях (головой). Пишите мне. Дарите мне свет завтрашнего дня вашими письмами. С каждым днем мне все тяжелее твое молчание, твое отсутствие. Это тяжесть, она настоящая, я ее ношу. Я хочу нести ее с достоинством и изяществом. Помогите мне, говорите мне о том дне, когда я окажусь под защитой ваших рук, ничего не боясь, не боясь даже твоей любви. Я вас целую. Надеюсь, что мое письмо дойдет, потому что я прошу Господа, чтобы Он дал тебе его прочитать.

Твоя жена

КОНСУЭЛО

94. Антуан – Консуэло

(Алжир, конец апреля 1943)

Дорогая моя женушка, вот опять я с тобой рядышком. Только что виделся с Ла Розьером[204], он уезжает. Попросил его позвонить тебе из Канады. Женушка моя, дорогая, хочу тебе сказать: до чего же я был счастлив в Нортпорте[205]. Я понял это только сегодня. Там, наверное, был последний рай в моей жизни. Моя дорогая, милая женушка, вы разводили для меня огонь, подбрасывали поленья, и я мог впитывать тепло всем сердцем без горечи, упреков и сожалений. Огонь, согревающий мой дом. Моя милая, дорогая женушка, мне грустно, грустно, грустно. Я совсем один. Мне одиноко, одиноко, одиноко. Я еще никогда не чувствовал себя таким одиноким.

Андре Рушо

Ты представить себе не можешь человеческую пустыню в этой стране. От встреч ни малейшей радости. Это встречи в зале ожидания. Встречи на вокзале. Вне жизни. Эгоизм, сплетни, политика. А мне так нужна культура, религия, любовь. Милая, дорогая женушка, может, вы сможете меня спасти?

Через три дня я буду на войне. Не знаю, успокоится ли там мое сердце? Какими будут мои товарищи? Быть может, тоже с загнившим от алжирской гнили сердцем? Мой злобный малыш, даже в вашем гневе находилась для меня жизнь. В выгребной яме Северной Африки я чувствую себя вне жизни. Каково тем, кто воюет? Может, им добавляет достоинства близость к смерти, мой птенчик? У меня онемела душа. Я пожертвовал всем и не получаю ничего. (Придурки вроде Бретона не понимают, что я отдал абсолютно все.) И не получил ничего. Пока не получил ничего. Может, мне нужно вернуться с фронта на продырявленном самолете, чтобы снова почувствовать себя собой.

Потому что вокруг меня – и это правда – все такое ветхое, и себя я еще никогда не чувствовал таким старым. Возможно, немного болен. (Конечно, в этом причина моей безнадежности.) По каким же причудливым тропам приходится брести внутри себя, пробиваясь к свету… Дорогая, я всегда и во всем искал только чистоты. И конечно, не раз обманывался. Дорогой мой, дорогой, я не хочу обмануться на этот раз.

Ненавижу Алжир. Возможно, потому, что совсем по-другому представлял, как буду воевать в пустыне. Но по-другому выбрать я не мог. Мой инстинкт, я на это еще надеюсь, подсказал мне правильно. Но знай, что здесь – невыносимое людское предместье. Зона. Блошиный рынок чувств. Вот уже три дня нет даже бомбардировок. Они придавали здешним людям хоть чуточку достоинства. Хотя бы на взгляд. Но сегодня к вечеру я устал до смерти, и все они кажутся мне убогими. Я пересох, Консуэло. Умираю от жажды. И не нахожу ничего, чем ее утолить.

И, конечно же, я тревожусь о тебе. Противным, мучительным беспокойством, которое сосет сердце. Я любил тебя гораздо больше, чем тебе казалось. Я люблю тебя больше, чем ты знаешь. Я всегда говорил с тобой на языке, который не достигал до твоего сердца. Может, ты любишь меня, но никогда, никогда, никогда ты не задумывалась о моей любви. Когда я бывал нежен, когда весь тянулся к тебе, переполненный лишь желанием позаботиться, ты ни разу не улыбнулась от радости. Никогда не одарила меня своей радостью. Я был лампой и ничего не освещал. Не видел, что от меня есть свет. Если я убегал, то из жажды найти в этом мире хоть что-то, что вернуло бы мне каплю отданного мной света. Когда я клал руку тебе на лоб, я не становился деревом, укрывавшим тебя своей тенью. Один только раз в Монреале утром[206] ты вдруг произнесла совершенно неожиданно – помнишь? – «Фасолька…» Я переспросил: «Ты о чем?» Ты ответила: «Я с тобой. Я счастлива…» Я замолчал. Ты меня потрясла. Для меня случилось чудо. Цветок, за которым я так ухаживал, так заботился, которого так желал, подарил мне лучик света. Потом я ждал, что чудо повторится. Ждал. Я надеялся. Надеялся. И снова начал умирать от жажды. Деточка, Консуэло, тебе было так легко опьянять меня благодарностью. Если одно нелепое слово так опьянило. Девочка моя, было так легко говорить иногда: «Я счастлива…» Если бы я умел отдать тебе все-все! Какое горе приносит солнцу маленькая планета, которую оно никак, никак не может одарить хоть каплей света. И сейчас, если мне придется неведомо где умирать с пулей в животе, у меня не слишком большой запас воспоминаний, которые помогут мне засыпать. Только дурацким словом «фасолька» я буду баюкать себя до самой смерти.

Я ошибся. Ты еще один раз показала мне свою радость, это было в нескольких шагах от Лютеции, мы уже расстались, и я подарил тебе Кодак за восемьдесят шесть су. Детка Консуэло, глупая индюшка, жалкая скряга, в этот день я готов был подхватить тебя на руки и снова сделать единственной своей судьбой. Когда мы порой ужинали вместе в ресторане, надо было мне только сказать: «Как я счастлива…» Я бы не устоял перед искушением твоего счастья.

Любовь моя, мне было так необходимо светящееся окно.

Мне так необходимо светящееся окно сейчас.

Ты знаешь, светящиеся червячки – дамы, и у них есть мужья с крылышками. Мужья возвращаются из долгих странствий к ним под ели, потому что они светятся. И если вы мне скажете: «Я была счастлива…», мне, может быть, удастся вернуться.

АНТУАН

95. Антуан – Консуэло

(Алжир, май 1943)

Птенчик, заглянул пожелать вам доброго вечера. Птенчик, я снова ушел от пустых, бесполезных разговоров. Птенчик, дорогой, я снова ушел от людей, которые ненавидят других людей. Птенчик, дорогой, я не могу больше этого выносить, больше не могу. Птенчик с взъерошенными перышками, будь мне садом, будь родником. Птенчик, мой дорогой, мне необходимо беречь кого-то, иначе я буду легким-легким, до того легким, что улечу одной прекрасной ночью, сам того не заметив… Птенчик-малыш, не превращай меня в самолет без посадки. Нужно, чтобы я стремился вернуться.

Я вижу с земли, что меня ждет ночью в полете: светящиеся пули (все самолеты, которые прилетали, были сбиты). Ты видишь, как взлетает сотня тысяч пчел, удивительное зрелище, лучше любого фейерверка.

Птенчик, малыш, я в глубочайшей безнадежности. А это плохо, очень плохо. Расти для меня трех кроликов в мирном доме, под мирными деревьями. Птенчик, малыш, я больше не знаю, где же люди. Все, кто здесь, вовсе не они. Здесь политики, болтуны, борцы. Птенчик, я усомнился в людях. Поэтому мне очень нужны рассказы про кроликов, про черные пятна на их мордочках и еще о том, как пахнет листва. Птенчик, малыш, мне так хочется любить запах деревьев возле моего дома, без него мне некуда будет вернуться. Птенчик, малыш, смастерите для меня ловушку, куда бы мне очень хотелось попасть. Поместите в нее трех кроликов, деревья, детку Консуэло, которая умеет залечивать раны, детку Консуэло, которая прилежно шьет, склонившись над белым батистом. И, может, еще цветок в стакане воды. Можешь положить сигареты, кофе с молоком, тартинку с маслом. Но! Птенчик, малыш, не надо ничего из того, что я ненавижу. Я стал так уязвим. Не из-за пуль. Потому что с трудом вижу себя на этой планете. Так что, если ты не зажжешь на своем окне маленькой лампы, спокойной и доброй, боюсь, что в военной ночи я не смогу найти обратной дороги.