Чтение онлайн

Я люблю твои письма. Они возвращают меня к лучшему во мне, к тому божественному, чего небо позволило мне коснуться. Я тебе благодарна. Я тебе верю.

Ты вернешься, мой супруг-воин, ты вернешься ко мне, ты вернешься к жизни, к друзьям, чтобы писать прекрасную книгу, которую будешь дарить мне на дни рожденья без счета, что ждут нас еще на этой планете.

От твоего письма веет нашими первыми радостями, первыми встречами, нежностью. А главное – беззаветной любовью, которой ты стремился одарить меня в первые годы нашей семейной жизни. Спасибо, муж мой. Вернись и дари мне свою любовь. Если только небо поможет мне ее сохранить.

Возвращайся, дорогой.

(Рушо мне сказал, что напишет тебе о Кольере и Брентано.)

(«Маленького принца» все обожают.)

Пора расставаться, чувствую себя плохо, всегда торопит передатчик письма. Я не хочу посылать тебе несвежие письма, написанные вдовьими ночами. Я пою тебе мою единственную песню, единственную песню любви к тебе. Я целую тебя поцелуем, которого тебе хватит до возвращения.

Твоя жена

КОНСУЭЛО

112. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, 10 августа 1943)

Мой Тонниньо,

Я получила от вас до сегодняшнего дня всего только три письма. Мое единственное сокровище, моя единственная защита, когда я без сил или мне грустно, или когда я сомневаюсь в будущем, я перечитываю мое богатство, строку за строкой, букву за буквой, и сладкие слезы уверенности в будущем текут к тебе. Я знаю, что для тебя это невозможно, мой любимый, но, может быть, ты больше не доставишь мне большого горя… потому что я постарела, потому что и ты тоже, потому что ты говоришь, что любишь меня… Больше ничего не имеет для меня значения на земле, и я надеюсь, что Добрый Господь пошлет мне дни старости, полные неиссякаемой нежности твоего сердца… Ты знаешь, дорогой, что ты стал настоящим ангелом… И не надо плохо со мной обращаться… Надо быть настоящим, надо быть тобой… Всякие там Сильвии и другие… которых не стоит называть… Нужно, чтобы ты перестал иметь с ними дело… Одно слово от тебя, коротенькое письмецо, и мне говорят: «Ах, ах! Когда он вернется, где же он будет жить? С кем…? Говорят, что…» А я не хочу ничего знать… Меня догоняют на улице, лишь бы меня отравить… «Вы знаете, что мадам де Вогюэ[257] скоро приедет в Алжир? Тоннио постарался… ей нужно сообщить ему что-то важное. А… вы тоже поедете? Он вас не приглашал?» Все это клевета, говорю я себе… До доказательства противного, я храню тебе верность. Я тебя жду. Я твоя жена, и я тебя жду, бодрствуя и пробудившись в вечности. Знаешь, почему? Потому что я люблю тебя, люблю мир наших грез, люблю мир маленького принца, я там брожу… И никто не может меня обидеть… пусть я одна, у меня есть четыре шипа, как ты изволил заметить, пересчитать, запомнить… Вчера вечером после ужина после чтения Бодлера и Аполлинера я попросила одного молодого американского лейтенанта, который знает французский лучше меня, прочитать вслух несколько глав из «Маленького принца». Его жена разрыдалась. Невозможно было ее утешить… Она захотела прочитать всю книгу… Сказала удивительные вещи о тебе, о твоей жизни… Девочкой она танцевала, и ее очень любила Айседора Дункан. Дункан читала по звездам, глазам, рукам – в свои тридцать пять сама она уже не могла быть звездой-танцовщицей… Она живет недалеко от моего дома и по утрам приходит принимать солнечные ванны у меня на террасе. Бедняжка скоро расстанется со своим красивым мужем лейтенантом… Он думает, что увидит тебя в Марокко… Он тебе расскажет о нашем вечере… Сколько чудес рождает воспоминание о тебе, твои слова, твои крылья… Мальчик мой, только мой мальчик, не причиняй боли своим крыльям… Ты должен унести меня с собой, в свои самые дальние края. Ты один можешь открыть мне дверь к крылатым бабочкам в то время, как они спят и не знают, что одна маленькая бескрылая женщина вошла к ним в жилище. Я не знаю, куда улетели тысячи моих писем… Я бросаю на ветер эти странички, как посылают облака, чтобы заселить небо песков, где ты так часто летаешь. Лейтенант Ги де-Сент-Круа только что приехал и сказал, что три недели тому назад он видел тебя собственными глазами… Значит, ты здоров, мой дорогой, но в эту минуту где ты? Пиши мне чаще о своих новостях… Подумай, как радовала тебя моя болтовня… Я спрашиваю себя, а что, если после лета мне придется ехать в Касабланку или Алжир, или еще куда-нибудь, где ты, чтобы наладить тебе дом… Я верю, что ты вернешься сюда, чтобы опубликовать книгу. Возможно, для того, чтобы написать ее, и мы поедем куда-нибудь за город здесь, или в Гватемалу, или в Мексику.

Я тебе уже писала, что наняла очень красивую квартиру по адресу Бикман Плейс, 2, но прошу посылать мне письма на Банк, потому что здесь в августе месяце будет для меня невыносимо жарко, и мне придется подняться куда-нибудь повыше, возможно, в Новой Мексике, Аризоне, неважно где… Жду возможности сдать снятую квартиру на три месяца или полгода, и сразу же уеду. Обо всем об этом я подробно писала тебе в других письмах, но не знаю, получил ли ты их, потому что ты продолжаешь писать мне на Бикман Плейс, 35…

А я живу на Бикман Плейс в доме № 2. Мой дорогой, я посылаю вам столько поцелуев, столько мыслей о вас, что, думаю, они вас укроют, когда злые самолеты задумают вас подстеречь.

(Приписка от руки) Я пишу тебе на хорошенькой пишущей машинке, которую ты мне подарил однажды в воскресенье. Писать легче, когда ты так растрогана разговором с собственной душой.

Сегодня вечером Ванслюс с Маргаритой ужинают у меня. Я смотрю на него, потому что он будет скоро смотреть на тебя, так я надеюсь. Это письмо я отдам ему вместе с маленьким чемоданчиком, я дарю его тебе в подарок. Пользуйся им, дорогой, в нем есть немного меня. Твоя жена

КОНСУЭЛО

113. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, август 1943)

Дорогой,

Я в ужасе, как только начинаю писать тебе. Что сделать, чтобы мои письма к тебе приходили? Я передала их Ванслюсу не меньше дюжины.

Да передаст небо тебе мое письмо с моими молитвами и поцелуями.

ТАВОЛГА

Мыла посуду

на кухне вчера

ночью и сказала им,

как я тебя люблю!

114. Антуан – Консуэло

(Алжир, август 1943)

Консуэло, славный мой, дорогой малыш, я летал над Францией с боевым заданием на истребителе «Лайтинг». Но у них странности с «возрастом» для пилотов[258]. И теперь меня сочли слишком старым для полетов на истребителе, но я постараюсь приехать в Соединенные Штаты и добиться разрешения. И заодно увижусь с тобой. И заодно я поцелую тебя. И заодно поживу несколько дней «у себя», «возле своего очага», «со своей женой». Консуэло, любимая моя жена. Консуэло, как я заслуживаю вашей примерности за такую верную к вам любовь!

Без сомнения, только вас я понял в этом мире.

Знали бы вы, насколько вы в ладу с «вечностью»!

Глупышка Консуэло, не выдумывайте абсурдных страхов!

Нет, я ваш муж навсегда (Чернила кончились).

115. Андре Рушо – Антуану

(Нью Хэмпшир, 21 августа 1943)

Дорогой Сент-Экзюпери,

Пять недель тому назад я получил ваше первое письмо без даты, где вы пишете, что едете в свою авиагруппу. И это было уже весьма устаревшее письмо. В нем вы давали мне инструкции, что поправить в корректуре «Письма к заложнику»[259]. Но когда пришло письмо, «Письмо к заложнику» уже два дня как вышло.

Думаю, что у вас уже есть хотя бы несколько экземпляров. Я понукал ленивого путаника Танже[260], чтобы он любыми, но самыми скорыми путями отправил вам как можно больше экземпляров.

За три месяца до вашего письма я получил любезную записку от г-на де Ла Розьера[261]. Он передал мне из Монреаля замечания, записанные под вашу диктовку, или переписанные. Я постарался в ответе, который передал ему, сообщить вам все, что могло бы успокоить ваше законное беспокойство. Я несколько часов работал над первым оттиском «Письма». Поправил гораздо больше опечаток, чем рассчитывал найти. Но после меня Шифрин[262] нашел еще три. Не знаю, дошло ли до вас сообщение, которое я отправил через г-на де Ла Розьера. Но боюсь, что если вы его получили, все равно было бы поздно передавать поправки, о которых я вас просил. Огорчило меня следующее:

«Я не почувствовал ни негодования, ни чувства иронии…»

Я хотел бы знать, получили ли вы своевременно мое замечание и, если не ответили на него, то потому что фраза вас не смущает.

Я в восторге от вида этой маленькой книжки. Все нравится – шрифт, расположение текста на странице, обложка.

Хочу вам рассказать историю обложки.

Через несколько дней после вашего отъезда Шифрин сказал мне, что у него есть идея относительно обложки, но он «не решается». Он описал мне свою задумку, но я ответил, что могу судить о ней только в макете. Вскоре он показал мне макет. Я одобрил его сразу и окончательно, и Шифрин «решился».

У меня кончается отпуск, я провел его у друзей французов в Нью-Хэмпшире. Места здесь красивые, и я бы даже сказал, что добрый Боженька создал здесь своеобразное продолжение моего Лимузена. Те же волны холмов, те же речки с форелью, та же прозрачная вода среди гранитных глыб. Дороги от фермы к ферме тоже, как у меня дома, у каждой свой характер, как и у людей в тех странах, где пока еще это позволено.

Завтра вечером Нью-Йорк. Там хуже. Надеюсь, что уже не так жарко. Не знаю, уехала ли ваша жена в Мексику, как собиралась месяц тому назад. Я с ней виделся несколько раз. Хотел бы я знать, какое лекарство обуздывает воображение. Я попросил бы ее принимать это лекарство. Она изнемогает в погоне за своим, удивительно богатым воображением, по-другому сказать не могу. Ваши письма волнуют ее за пределом разумного, думаю, больше, чем вам бы хотелось.