Чтение онлайн

Прислонившись к мокрой коре старого вяза, Джулио сомнамбулически смотрел сквозь решетку голых ветвей на страстно-желтые прямоугольники окон. Он переводил глаза с одного окна на другое и третье, силясь угадать – которое?… В крайнем левом портьеры, распахнувшись внизу, образовывали интимный треугольный просвет, укрытый, правда, кокетливой кружевной гардиной.

"Плохо, что Робертино болеет", – подумал Джулио.

В это время Катя, поднявшись вместе с сестрой после чая обратно к себе, подошла к окну и, откинув портьеру, прислонилась разгоряченным лбом к стеклу.

"Санкт- Петербург, -подумала она. – Боже мой!…"

Александра подошла сзади и, обняв, поцеловала Катю в душистый водопад волос.

– Все сошли с ума, – сказала Катя шепотом в стекло. – Как хорошо!

– Но он же знает, что у тебя ночует сестра, – ответила Александра, горячо и сладко дыша Кате в затылок.

– Разве? – Катя слепо глядела в окно.

– Да ты же его предупредила.

– Нет, мы еще не видались, – сказала Катя.

Она приложила ладони лодочками к вискам и, прильнув, стала вглядываться в заоконный сумрак.

– А-а, – сказала Саша, отстраняясь и заглядывая на Катин профиль сбоку. – Постой, да ты о ком?

Катя повела плечом.

– Я-то о Мартыныче, – сказала Александра и вздохнула.

– Да разве дело в нем? – прошептала Катя.

– Не знаю! – честно призналась Саша.

Катя, протянув назад обе руки, обняла сестру за талию. Александра положила подбородок Кате на плечо и тоже уставилась в заоконную тьму.

– Как фонарик, – сказала Катя. – Вон тот, за вязом. Помнишь, там стоял Ксаверий? А мы все гадали – кто нынче приВЯЗался?

– Ксаверий… – помедлила Александра. – Хм, там стаивали и поважнее…

– А мы все гадали: по ком стоит? Помнишь? – сказала Катя. – А им невдомек, что фонарь просвечивает насквозь… Постой! – сказала вдруг Катя, отшатываясь. – Приглуши-ка свечи!

– Да ну тебя! – дернулась Александра.

Но Катя отодвинулась от окна, задернула портьеру и, развернувшись, прислонилась спиной к простенку.

Александра проворно прошла к канделябру, задула разом все свечи.

Катя между тем снова развернулась и, сделав из портьеры маленькую норку, всунула туда мордочку. Рядом просунулась Александра.

– Ты видишь? – прошептала Катя. – Не может быть!…

– Гриша!… – выдохнула Александра.

Катя не отвечала.

– Огромный! – сказала Александра. – И грустный…

– Он же в Валахии… – сказала Катя. – Постой-ка…

– Приехал! – откликнулась Александра. – Из-за тебя! Для бешеной собаки семь верст не крюк…

Они, разом вынырнув, поглядели друг на друга.

Катя обвела глазами в полусумраке спальню, картины на стенах, балдахин над кроватью и вдруг прыснула.

В это время Джулио, взволнованный чехардой женских лиц в окне, трепетом портьеры, загадочной игрой света и тьмы, вдруг очнулся. Он огляделся, отвалился от ствола, стряхнул с плеча все, что могло к плечу прилипнуть…

– Же ву зан при? – Жюльен занырнул под крону. – Аллон! Плю тар. Коман э тэль?* – он кивнул на окна и подмигнул.

Джулио пристально взглянул на него. Поманил пальцем. Когда Жюльен подбежал, несильно ударил лопатой ладони в кадык. И, обогнув захрипевшего мажордома, быстро пошел, размахивая руками.

– Дура! – сказала Александра. – Что смешного? Отойди!

Но Катя, сотрясаясь от смеха, не уступала.

– Катька! – прошипела Александра. – Я тебя укушу! – и, отодвинув сестру, взволнованно вперилась за окно.

Сутулый джентльмен, держась за шею, странно вертелся на месте, как духобор. "Это называется огромный и грустный? – разочарованно подумала Александра. – Впрочем, кажется, натурально невеселый".

Екатерина Васильевна отпрыгнула от окна и повалилась на кровать.

– Укуси! – кричала она, болтая ногами.
–

А укуси меня за голову!

А укуси меня за грудь!

А укуси, пока я голая!

А укуси за что-нибудь!

Ну? – говорила она, отирая слезы. – Стоит? А то, может, уже на стену лезет?

Александра изо всех сил впивалась взглядом в джентльмена, никак не похожего на джентльмена. В то место под вязом, где только что – она готова была поклясться! – стоял мужчина. Но ни мужчины, ни даже намека на мужчину, ни даже следа от намека! "Дожила! – подумала Александра. – Под каждым деревом мерещатся".

Только старый вяз, навылет подсвеченный фонарем, пустынно и горько шевелил кроной. Тени ветвей, отброшенных фонарем, скользили по лицу Александры, и ей было невдомек, что на заскорузлых ветвях в эту ночь проклюнулись первые зернышки листьев.

– Может быть, что-нибудь еще, сын мой? – спросил в конце исповеди патер Грубер.

Исповедальни в доме не было, патер непривычно стоял прямо перед Джулио, как православный батюшка, что отчасти смущало рыцаря. Однако патер склонил голову вниз, подставив огромное, пружинистое ухо. И ухо обезличивало исповедь вернее тряпичных занавесок в фанерных католических кабинах.

– Подумайте, – сказал патер. – Может быть, суесловие?

Джулио, размягченный индивидуальной мессой, отрицательно покачал головой.

– Гордыня?

– Нет, святой отец.

– Рукоблудие?

– Рукоблудие? – Джулио задумался. – Первое время в ордене велели кулаки на ночь обматывать бинтами, – сказал он, просветленно улыбаясь. – А все равно умудрялись…

– Это как же это? – удивился патер.

– Кулака-то два! – пояснил Джулио.

– Интересный способ, – согласился патер.

Патер Грубер начал свою карьеру в России с того, что оказал услугу великой княгине Марии Федоровне.

Павел Петрович встретил священника неприветливо. Количество шарлатанов, вертящихся вокруг русского престола, стало даже некоторой русской достопримечательностью.

Презрительно оглядев щуплую фигурку патера, он сказал:

– Это вы беретесь вылечить великую княгиню?

Ему не понравилось лицо патера – в мелких прыщиках, словно бы сваренное на прокисшем молоке.

– Берусь, ваше высочество, – просто ответил патер.

"Сначала прыщи бы вывел", – подумал Павел.

– Графиня Мануцци рекомендует вас как опытного дантиста…

– Это переизбыток серы в организме, ваше высочество, – сказал патер Грубер, указывая на свои прыщики. – Дантиста?