Чтение онлайн

«Повернитесь, Капитолина», — гордо попросил Вова и корова неохотно повернулась.

«Вот так… — гордо бормотал Вова, пристраиваясь с новеньким подойником между расставленных ног Капитолины. — Вот так… И еще так… Ничего, ничего, мы тебя раздоим… Ты будешь радовать наших детей… Им, засранцам, питаться надо… Вот так, и так… Брызги молока, всплески смеха… На отлив тебя не пущу, там падлы… Не надо тебе пугаться…»

Постепенно Бовин голос грубел.

«Давай, давай! Где твое молоко?»

Вместо ответа Капа ударила Вову копытом.

— Она доилась когда-нибудь? — ошеломленно спросил Вова.

— Еще как доилась.

— А где ее молоко?

— Такой морской переход… Пропало, наверное…

— Как это так пропало? Ты мне корову купил с дефектом!

— А вот потаскай тебя в сетке над пирсом, покачай в море, у тебя тоже молоко пропадет.

Но день удался.

В тесной Вовиной квартирке, ухоженной и тихой, на стеллаже, построенном из алюминиевых трубок, стояло полное собрание сочинений графа Л.Н.Толстого. Твердые кресла из мощных корней сосны, японский приемник на деревянной подставке. Пришла Уля Серебряная, в прошлом манекенщица, а нынче разделочница в рыбном цеху. Чудесные глаза, длинные ноги, грубые, разъеденные солью руки. Ввалился Витька Некляев, в прошлом известный актер, ныне калькулятор местного пищеторга. Он принес много местного квасу. Последним явился Сапожников. У него была круглая голова. Он не сказал, кто он такой, просто появился и сел к столу. На столе лежала красная рыба в разных вариантах, какая-то трава, папоротник. Селедка смотрела из банки, как старушка. И много-много было местного квасу.

Сапожников строго щурился, а Вова все куда-то убегал с таинственным видом. Карманы его были отягощены горбушками хлеба, пакетами с солью. «Не дает, — жаловался он, возвращаясь. — Не дает, хоть на колени падай!» — Уля не знала, о чем говорит Вова, но краснела.

В конце концов Вова напился.

Ушла Уля. Ушел Сапожников. Уснул Некляев. Даже Вова уснул — на средней полке универсального стеллажа, спихнув на пол полное собрание сочинений графа Л.Н.Толстого.

Я сел у окна.

Мир дышал покоем.

Сердце сжималось от сладости воздуха, далеких погромыхиваний наката.

Сапожников клятвенно обещал отправить меня на Кунашир в ближайшие двое суток, поэтому я не волновался. Я Сапожникову верил. Поэтому не сильно удивился появлению здоровенного увальня в кедах, шортах и полосатой майке. Один глаз его тревожно косил.

— Спит? — спросил он, косясь на Вову.

— Еще как!

Увалень вздохнул.

Потом обошел вокруг меня.

Я стоял у стола и он обошел вокруг меня, как Луна вокруг Земли.

При этом он внимательно изучал мои руки, плечи. Ноги особенно заинтересовали его. Он даже попытался потрогать мои икры, даже потянулся жадно, но жадную руку я оттолкнул.

— Деньги нужны?

— О чем это вы? — удивился я.

— Ну, подчистить… Подрезать… Всякое…

Я решил, что вся эта Кама-Сутра относится все к тем же загадочным тварям, время от времени появляющимся на отливе. Известное дело, островитяне тут спрыгнули с ума от того, что на их низкие берега уже который десяток лет гадит неведомая тварь. Нуда… Подчистить песок… Подрезать загрязненные грунты… Увалень увлекся, глаз его косил все сильней. Оказывается, футбольная команда, в которой играл Вова (а речь шла о футболе), проиграла подряд двадцать седьмую встречу. Даже женской команде Бовина команда проиграли со счетом 9:12. Парни крепкие, каждый в отдельности выпивает не менее трех, а то и четырех ковшей местного кваса, растерянно объяснил увалень, а игра не идет. И протянул руку:

— Пятнадцатый.

— Запасной, что ли?

— Нет, вообще. Пятнадцатый по отцу.

— А остальные дети?

— Я у него один. Такая фамилия.

Он с надеждой спросил:

— Поможешь?

Ответить я не успел. На низком порожке возник еще один человек. Определенно татарин. К тому же незваный. Я невольно спросил:

— Шестнадцатый?

— Я, глядь, Насибулин, — энергично возразил татарин. — Ты, глядь, так не смотри. — И энергично спросил: — Привез корову?

— Ну, привез.

— Грядки у меня она ощипала?

Возразить он мне не дал:

— Потрава, глядь.

— Это Бовина корова. У него семья.

— Ну да, глядь. Это у меня одни хряки!

— Я ничего такого не говорю.

— Пойдет по рукам.

— Как это?

Хорошо, Вова проснулся.

— Выиграли? — спросил он, увидев Насибулина.

— Не совсем… Три мяча, правда, закатали.

— Себе?

«Шлепнуть, заразу, глядь…» — «Да патроны кончились?..» — «Тебе все равно списывать…» — «Опять кровь?..» — «А ты, глядь, вали на первого…»

Странный, тревожащий вели они разговор.

– Налево — скала, — объяснял Вова. — Направо — тоже скала.

Он хмурился, ничто его не радовало. Насибулин рядом пыхтел. «Видишь, на скале выбито Уля ? Это в честь Серебряной. Матрос один, она ему не дала. А направо — скульптура Ефима Щукина».

Бетонной рукой бетонный старичок вцепился в скалу, другой крутил бетонное колесо морского штурвала. Из оттопыренной бетонной складки, долженствовавшей обозначать ширинку, вызывающе торчал пучок рыжей соломы — там ласточки свили себе гнездо. Не знаю, входило ли такое в замысел известного скульптора, но Ефим Щукин меня восхищал. Каждый год он приплывал на острова и обязательно оставлял после себя след в виде огромных статуй. Они стояли вдоль главной цунами-лестницы. Они стояли на склонах холма. Они стояли возле кинотеатра. Казалось, люди бегут из поселка. Бетонные рыбаки, раскоряченные бетонные, моряки, веселые бетонные сезонницы, бичи, романтические интеллигенты — все бетонные. Один с разделочным ножом в руке, кто просто с веслами.

— Зачем мы сюда?

— Какая разница?

Твердынями называли крепости в старые времена.

Перед такой крепостью мы наконец остановились. Это был глиняный вал, плотный даже на вид, лбом такой не прошибешь, а по нему еще заборчик из частых кольев. За глиняным валом в жирной, отблескивающей на солнце луже колебался, подрагивал, колыхался огромный хряк, похожий на жирного носорога с обломленным рогом. Ничто, казалось, такого не может тронуть, но тяжелый карабин с оптикой, переданный Насибулиным Вове, хряка неприятно удивил.

Он прищурился.

Он понюхал воздух.

Он бултыхнулся в луже, чуть приподняв задницу.

— Во, глядь, вымахал! — восхитился Насибулин. И признался: — Он мне как брат.

Вова молча вогнал обойму в патронник. Брат Насибулина ничем его не радовал.

В письмах Вова чудесно описывал красоту. Сиреневые закаты, например, трогали его до слез. Он бы и про насибулинского хряка написал, как о чудесном даре природы, как о некоем Ниф-Нифе, живущего в бедном домике, сплетенном из травы, даже не из прутьев. В длинных сентиментальных письмах он бы признался: «И когда в последний раз полыхнет чудесный закат, я, может, пойму, что напрасно переспал с той девчонкой из Нархоза. Ей бы потерпеть, правда?» Но сейчас Вова только грубо прищурил глаз, будто цинично подмигнул Ниф-Нифу, и передернул затвор карабина.

Тучный Ниф-Ниф насторожился.

Он смотрел на Вову совсем недоброжелательно.

«О милая, как я тревожусь! О милая, как я тоскую! — цитировал в письмах Вова. — Мне хочется тебя увидеть, печальную и голубую!» Но сейчас на горе, с карабином в руках, хмурый после многочисленных ссор с Капой, никаких таких ассоциаций ни у кого не возникло. Влажно хлопнув ушами, Ниф-Ниф попытался вскочить. Грязь под ним чавкала, пузырилась. Наверное, Ниф-Ниф наклал под себя после первого выстрела.