Чтение онлайн

– Марихуану?

– А еще там говорят, что он был гомосексуалистом.

– Ох, Уилл, не будь смешным. У меня действительно нет на это времени сегодня. Если мы прямо сейчас не сядем в машину, то опоздаем в больницу.

Смешным. Признак предмета, характеризует людей и вещи, которые не нужно воспринимать всерьез.

Что же было не так с Уиллом? Он размышлял над этим вопросом, забираясь на заднее сиденье темно-оранжевого седана матери. В конце концов он вновь вернулся к аутизму, корню своей неправильности. Книжки Аспергера, которые Джозефина оставляла по всему дому, гласили, что таким людям, как Уилл, недоставало эмпатии. Но Уильям не считал, что суть проблемы именно в этом. Раз уж на то пошло, он улавливал даже слишком много сигналов от других людей, подобно перегруженному радиочастотному спектру. Из-за этого ему было трудно получить ясное представление о каком-то одном человеке (включая самого себя). Каждое человеческое взаимодействие шло сквозь помехи. Каждый разговор потрескивал.

Уилл бросил взгляд на профиль Джозефины в зеркале заднего вида. Он рассматривал ее изогнутые ресницы, совершенный нос, словно мазок кисти художника. Наверное, ей было тяжело притворяться невозмутимой ради спокойствия Уилла, но он видел, как побелели ее костяшки пальцев на руле.

Проезжая мимо почтового ящика, Джозефина вздохнула. «Опять он оставил его приоткрытым. Уилл, ты не мог бы выйти из машины и принести мне почту?» Сжимая в руке пачку писем, Уилл заметил на обороте конверта, адресованного Вайолет, необычную печать. Это был скрипичный ключ (знакомый ему по урокам фортепиано с матерью), оттиснутый в темно-розовом воске. Какая-то деталь, помимо имени Вайолет, адреса Херстов на Олд-Стоун и безымянного нью-йоркского адреса в левом верхнем углу (130, 7 авеню, #123), ускользала от него.

Когда машина притормозила у платного въезда на мост Покипси, Уилл бросил взгляд на пассажирское сиденье, где из квадратной сумочки из кожи страуса выглядывали письма. Внезапно Уилл понял, почему конверт выглядел таким знакомым: «пропавшая» – вот подходящее существительное или прилагательное. Знакомый ньюйоркец Вайолет – это их потерянная сестра, Роуз, имевшая обыкновение оставлять восковые поцелуи на всем.

На следующее утро, когда старшая медсестра показалась в дверях, Вайолет обрушилась на нее с вопросами:

– Можно получить зубную щетку? Мне разрешено пользоваться телефоном? Вы разговаривали с моей семьей?

– Позже, – ответила медсестра, – Сейчас мне нужно, чтобы вы пошли со мной. С вами хотят поговорить из полиции.

Вайолет последовала за ней по коридору в комнату для посетителей, где двое офицеров в форме пили черный кофе. Это был момент истины. Вайолет представила звук, с которым наручники защелкнутся на ее запястьях.

Мужчины встали, когда она подошла. Они были похожи на полузащитников.

Вайолет с трудом могла вспомнить времена, когда полиция ассоциировалась у нее с безопасностью. Джозефина при встрече с синей униформой преисполнялась энтузиазма, предлагала полицейскому угостить его кофе с заправки и расспрашивала, как лучше организовать местный добровольческий патруль. Но у Вайолет представители власти вызывали глубокий страх. Даже когда на ее губах не было следов красного вина, а в кармане – трубки для курения травки, один вид полицейского значка заставлял ее кровь стынуть в жилах.

– Я привела вам Виолу, – сказала медсестра офицерам.

Виола было ее настоящее имя – в честь латинского названия желтой фиалки viola pubescens. Но она с детского сада настаивала, чтобы ее звали Вайолет. «Ума не приложу, почему ты хочешь быть застенчивой маленькой Вайолет, – сказала Джозефина. – Это так же плохо, как быть обычной Роуз». То был укол в адрес второй дочери, которую при крещении назвали Розетт.

Вайолет рукой придерживала пижамные штаны, стараясь не выглядеть сумасшедшей. Она так нервничала, что едва слышала, как представились полицейские. Их имена свистом влетели в одно ухо и вылетели через другое, оставив впечатление одного целого, двухголового зверя с двумя пистолетами. Труляля и Траляля, только вооруженные.

– Я должен начать с того, что в этот раз вам не предъявляется обвинения, – начал Труляля. – Насколько я понимаю, вы частично дееспособны в силу несовершеннолетия?

Должно быть, Вайолет уставилась на него, как зомби, потому что второй коп перевел:

– Тебе меньше восемнадцати?

– Угу.

– Родители все еще являются твоими законными представителями?

– Да.

Офицер Труляля скрестил на груди руки, напоминающие огромные куски жареной вырезки.

– Видишь ли, Виола, мы здесь по причине заявления о домашнем насилии. Вчера твой брат поступил в отделение Кингстонской больницы с серьезной травмой правой руки. Были и более мелкие раны. По словам твоей матери, эти раны брату нанесла ты.

– Я никогда не трогала Уилла! – Вайолет передернуло от уродливости собственного подросткового нытья. Она прерывисто вздохнула и попыталась (с переменным успехом) говорить более спокойным глубоким голосом. – Я не пыталась ударить никого ножом. Я не помню всего, но я уверена в этом. Если это ее слово против моего…

– Ты говоришь о своей матери? – спросил офицер Труляля.

– Да, о моей матери. – Втайне Вайолет предпочла бы «донор матки». Хотя она была уверена, что мама лжет, она все еще сомневалась, что может доверять своим воспоминаниям о случившемся. Наркотик раздробил события и склеил их заново так, что они не сходились. Память Вайолет напоминала калейдоскоп. Каждый раз, когда она пыталась рассмотреть детали, картинка менялась. Она хотела сказать что-нибудь о Роуз, но, казалось, каждый раз, когда она произносила ее имя, оно лишь навлекало на нее больше проблем. Когда она в тот раз упомянула Роуз на кухне, вся семья ополчилась против нее. Когда она упомянула Роуз при поступлении в больницу, она словно рухнула в пропасть, как человек, державшийся за соломинку.

– Послушай, – начал офицер Траляля, у которого было более круглое лицо и более добрые глаза. – Нас там не было, и мы не знаем, было это нападением или нет. Мы уведомили твою мать о ее правах, и она пытается решить, стоит ли возбуждать уголовное дело. Но твоя мать сказала, что она будет добиваться охранного ордера, если только ты не согласишься пройти здесь лечение.

– Это как судебный запрет? – Вайолет ненавидела себя за то, что прозвучала так по-детски.

Траляля бросил взгляд на медсестру, торчавшую в углу, как надзиратель в кроксах.

– Твоя мама говорит, что ты представляешь угрозу для самой себя и своей семьи. В интересах каждого из вас, чтобы ты осталась здесь.

Вайолет стиснула зубы, но решила, что лучше уж больница, чем дом. Так, не зная собственного клинического диагноза, Вайолет Херст добровольно осталась в учреждении, где психотропными препаратами лечили серьезные психические расстройства.

В приемном покое дежурная медсестра зачитала ей условия акта о неповиновении.

– Вы можете вернуться домой, когда вас выпишут врачи. Если вы настаиваете на выписке из больници, вы можете написать официальный запрос. Больница обязуется дать вам ответ в течение трех рабочих дней (с понедельника по пятницу, выходные и праздничные дни не учитываются). Вас либо выпустят, либо отправят письменные показания в суд, и вы получите судебное слушание. Вам все понятно?

– Думаю, да.

– Подпишите здесь.

Ее сердце бешено колотилось. Ручка казалась слишком толстой в ее холодных пальцах. Имя Вайолет, нацарапанное на бумаге, началось с упрямой «В», но быстро перешло в мышиный почерк начальной школы. Ее фамилия, Херст, выглядела ржавчиной на имени. Впрочем, к тому моменту она уже ей и являлась.

После того, как Вайолет письменно отказалась от тех драгоценных крупиц свободы, которые есть у шестнадцатилетней девочки, она впервые за несколько дней приняла душ. Ей пришлось расписаться за насадку душа на ресепшен – странная процедура, порожденная тем, что некоторым пациентам нравилось ее скручивать и швырять в персонал. Вытеревшись насухо грубым белым полотенцем, она переоделась в свежую больничную пижаму и побрела в гостиную. Идя по коридору, она почувствовала, как в ее ноющем животе что-то перевернулось. Впервые с поступления в больницу она почувствовала себя заключенной. У нее не было ни документов, ни мобильного телефона, ни одежды, ни возможности сбежать. Пугающая мысль прорезалась через ее привычную напускную маску – «вы не представляете, насколько мне плевать». «Что, если меня никогда не выпустят?» Как бы она ни была рада отделаться от матери, ей вовсе не улыбалось провести годы юности взаперти. Что, если ее напичкают лекарствами, которые превратят ее в овощ, страдающий диабетом и строящий рожи стенам?