Чтение онлайн

– И как тебе только в голову взбрело такую чушь нести?! Ну совсем без мозгов! – Кричал дед.

– Андрюша, расскажи-ка, это кто тебе сказал, что в Германии стену снесут? – Допрашивала бабушка в роли доброго полицейского.

– Да кто, кто! – Отвечал дед за меня. – Понятно, кто же! С этим ясно всё!

– Андрюша, её не могут снести, понимаешь? Она нужна! Это как сказать, что в нашем доме снесут стену! Сам подумай, как же жить тогда? К нам же воры полезут, ведь верно? Вот и в Берлине, если снести эту стену, то полезет к людям всякий сброд, он жить не даст!

– Да что ты объясняешь?! Бесполезно! Он уж дряни нахватался! Твоя школа! Сперва Галку упустила, а теперь... Вот результаты!

– Ничего не бесполезно! Андрюша, ты понял, о чём я сказала? Если бы в садике или ещё где-нибудь будешь повторять, что снесут Берлинскую стену, люди подумают, что ты дурачок! Мы ведь не хотим этого, верно?

– Да поздно Боржом пить! Дурачок, не дурачок! Подвёл ты нас, Андрюха, под монастырь! Посадят теперь нас за это!

– Ладно, может быть, ещё и не посадят...

– Да как пить дать!

– Может, всё это вырежут...

– Как же! Держи карман шире!

– Может, эту передачу закрыть раньше успеют, чем наш сюжет выйдет!

– Ага! Ещё скажи: «может, ещё конец света наступит»! – Парировал дед. – Ну, Андрюшка, ну что ты молчишь-то?

Я демонстративно отвернулся, не желая оправдываться.

– Видела, видела? Этот сопляк нас теперь игнорирует!

– Не смей бить ребёнка!

– Хорошая затрещина на пользу только будет!

– Прекрати!

– Дозаступалась! Твоя школа! Вот, приехали!

Они ругались ещё некоторое время, пока в дверь не позвонили: это видимо, за мной приехал папа. Дед и бабушка отправились в прихожую. Через минуту их крики и обвинения, теперь уже в адрес отца и того, что он внушил мне ахинею об объединении Берлина, звучали оттуда. Чтобы чем-то забить эти звуки, оставшись один, я включил телевизор.

Шли новости.

Спустя, несколько мгновений, когда дед, отец и бабка, не прекращая ругаться, вернулись в гостиную, взорам их предстала следующая сцена. Изрисованный какими-то каракулями бетонный забор на экране осаждали толпы людей: кто взбирался, кто пинал ногами, кто бил молотком, кто чем ещё. Потом бульдозер выломал один бетонный блок. Тот свалился под общий восторженный крик; по ту сторону нарисовались растерянные физиономии пограничников.

Взрослые все разом замолчали.

Да я тоже офигел, чего уж там.

***

Четверть часа спустя, когда мы с папой вышли на улицу, возле подъезда я обнаружил страстно целующихся Пашу Осинцева и Наташку Буренкову. Видимо, Виленчика она уже забыла. Ну и ладно: хоть кому-нибудь какая-нибудь польза изо всей истории с телевизором.

На другой день поменялась власть в Болгарии: в отставку ушёл Тодор Живков, простоявший куда дольше, чем Берлинская стена. К сносу последней приступили уже официально, и, судя по выпускам новостей, стабильности послевоенных границ это не мешало и линии КПСС ничуть не противоречило: наоборот, свидетельствовало о том, что Перестройка семимильными шагами топает про планете. Дэн Сяопин вроде тоже засобирался на пенсию. В Чехословакии забастовали студенты, а затем их поддержали и рабочие: с каждым днём телевизор показывал всё более и более многолюдные демонстрации в Праге. Грузия решила больше не признавать союзных законов; прибалтийские республики объявили себя экономически независимыми. К войне в Нагорном Карабахе добавилась ещё одна – в Южной Осетии: это было очень странно, и я слышал, как Илиада Михайловна недоумевает, каким образом союзные республики могут воевать между собой или внутри себя, когда они входят в одно государство; нянечка советовала ей не думать о войне, а сосредоточиться на поисках дефицитных зимних сапог и капроновых колготок. На этом фоне даже первые демократические выборы в Бразилии, революция в Сальвадоре, переворот на Коморах, убийство ливанского президента и смещение Ганди в Индии остались незамеченными: уследить за всем и сразу не могли бы даже взрослые. Когда умер князь Лихтейнштейна, мальчик Рома в садике сказал, что это наверняка от удивления по поводу происходящего. Я был с ним солидарен: кажется, попытки осмыслить всё творящееся вокруг нас, отследить все тектонические плиты, разом пришедшие в движение, не выдержал бы ни один человеческий разум. Так что мы решили просто ничему не удивляться, ничего не замечать и ни на что не реагировать. Ну подумаешь, упал самолёт на Советск. Ну, подумаешь, ещё один в Колумбии взорвали мафиози. Ну, подумаешь, проснулись мы от грохота однажды и увидели идущую через всё небо чёрную полосу.

– У моей бабушки окна повыбило дома! – Заявила Алёна за завтраком.

В её словах слышалась странная гордость вроде той, с какой некоторые дети рассказывают о своих болезнях.

– Везде самолёты падают, вот и у нас упал, – поддержала её Ира. – Мы не хуже, чем другие.

– А я тоже буду лётчиком, – заметил Рома. – Когда вырасту. Вот полечу – и бабах!!!

Вскоре из разговора Эльвиры Равильевны с нянечкой стало известно, что никакого самолёта на этот раз не упало, а просто на вокзале по недосмотру диспетчера поезд, гружёный взрывчаткой, заехал в другой. Несколько близлежащих домов сделались непригодными для проживания, и вечером мы с мамой собирали помощь погорельцам, размещённым в местных школах. Положили несколько полотенец (их у нас был запас до скончания века, посчастливилось купить однажды сотню), постельного белья (заметил пару комплектов, которыми буду пользоваться в альтернативном XXI веке и на одном из которых лишу девственности Ирку); детских варежек, самовязаных носков и самошитых семейных трусов. Ещё мама хотела положить детскую шапку, из которой я уж вырос, но нигде не могла отыскать её. Как позже она вспомнила, ту шапку уже пожертвовали в прошлом году – пострадавшим от землетрясения в Армении.

Словом, жизнь до конца ноября шла своим чередом.

А в тот день, когда в Чехословакии отменили статью конституции о главенствующей роли КПЧ, нам в садике объявили, что завтра придёт проверяющая комиссия, так что выглядеть всем обязательно хорошо, штаны не забывать ни в коем случае, в кармане держать носовой платочек, и вести себя так, чтобы мышь носа не подточила. В противном случае, намекнула воспитательница, будет что-то неопределённое, но страшное. Я, признаться, внимания этому сообщению не придал и почти сразу выбросил его из головы. Во-первых, я и так всегда отлично выгляжу и веду себя как взрослый. Во-вторых же, очевидно: проверяют-то не нас, а воспитателей!

Тем не менее, утром следующего дня, ещё до завтрака, я ощутил, что сегодня всё как-то не так, как обычно. Сначала нам с папой ещё у входа попались какие-то надушенные тётеньки в пышных шубах, пришедшие без детей и на детсадовских работниц не похожие. Воспитательницы были сразу обе: Илиада и Эльвира. Вели они себя нетипично: смущённо демонстрировали, будто жутко рады нашему приходу, рвались помочь раздеться и ни разу за всё утро ни на одного из нас не наорали. Завтрак был подан на новой посуде, расписанной зайками и медвежатами. В каше не было комочков, вместо ячменного кофе дали сладкое какао, а бутерброды с маслом были не только любовно намазаны, но и имели поверх себя сыр!

Я подумал: интересно, понимают ли другие дети причины таких неожиданных изменений.

– Как ты думаешь, теперь Илиада Михайловна всегда будет такая добрая? – Спросил я тихонько у Ирки, жующей свой бутерброд с нарочито закрытым ртом и ответственным видом, как будто она на экзамене.

– Т-с-с! – Ответила она.

– Что «тсс»-то сразу?

– Проверка! Нельзя за столом говорить! – Процедила моя будущая бывшая сдавленным голосом и каким-то паникёрским тоном.

– Ты дурак? – Спросила Яна, девочка, которая обычно никогда была не против за едой поговорить.

– «Когда я ем, я глух и нем»! Ясно, Голосов? Молча едим! – Процитировала Илиаду Михайловну любительница пожаловаться Алёна.

– Да, девчонки, вы, что испугались?! – Спросил я со смехом. – Это ж проверяют-то не нас! Это же воспитателей проверяют! Смотрят, как они заботятся о нас, не обижают ли! Это им бояться надо, а не нам! Мы сегодня наоборот можем делать, чего хотим!

Увы, моя воодушевляющая проповедь нужного действия не возымела.

– Ты тупой? – Перефразировала Яна, посмотрев на меня, словно старшая сестра на мелкого брата.

– Голосов, не умничай! Умничать дома будешь! – Добавила Алёна, полностью вошедшая в роль Илиады Михайловны.

А Ирка прошептала:

– Что вы делаете?! Срочно прекращайте разговаривать! Сегодня надо хорошо себя вести! За столом болтать нельзя! Это же проверка не простая, из РайОНО!

На лице Ирки было написано, что она так боится начальства, что вот-вот расплачется от ужаса. Так что я решил не нервировать её лишний раз, а опять смириться с поражением. Насильно, как известно, никого облагодетельствовать нельзя. И раз уж мои товарки в тот редкий день, когда они избавлены от хамства воспитателей, сами для себя решили стать Илиадой Михайловной, то, значит, моё дело сторона...