Чтение онлайн

– А у меня в РайОНО бабушка работает, – внезапно сказал мальчик Рома.

Все девчонки тут же уставились на него такими восхищёнными взглядами, что я даже чуть-чуть заревновал.

***

После завтрака было ещё одно чудо: нам разрешили поиграть запретными куклами в запретном домике и ещё кое-какими игрушками, к которым в обычной жизни было нельзя прикасаться. Вернее, не разрешили, а назначили играющих и проинструктировали, как именно нужно играть, чтобы создать для комиссии необходимое благообразие. Разумеется, дозволение прикоснуться к роскошным куклам получила Илиадина любимица Ольга; к ней присоединились её подруги. Простым омежкам вроде Ирки и меня такие блага были недоступны даже в дни проверок. Но и нам кое-что перепало: в углу нашей группы стояло игрушечное парикмахерское кресло с зеркалом и всеми принадлежностями, в обычные дни тоже запрещённое. Вот в него как раз меня и усадили. Ире выпало играть роль парикмахера.

– Ты по-настоящему-то волосы не режь, – напомнил я, с тревогой слушая, как она возится с пластмассовыми ножничками.

– Не бойся, я всё знаю, я не маленькая. У меня мама папу стрижёт, – сообщила Ирина. – А то парикмахерская поблизости только кооперативная.

В разгар «игры» комиссия действительно зашла в группу, и я спиной почувствовал, как застучало от страха Иринкино сердце. Хотел сказать ей что-то успокаивающее, но та в ужасе перед начальством зажала мне рот.

Занятия тоже прошли при комиссии. Сначала мы лепили пингвинёнка. Вопреки обычной практике, когда задание слепить тот или иной объект отдавалось в начале урока приказным тоном, в этот раз Илиада Михайловна сделала вид, что пытается рассказать нам сказку:

– Далеко-далеко, на льдине, жил-был маленький пингвин... – Елейным тоном завела она, напомнив мне кассиршу из «Теремка», приученную говорить «Сударь, чего изволите?».

Дети все сидели, словно в рот воды набрав и не шевелясь. Даже не знаю, было ли дело в том, что они также, как Ирка, благоговели перед начальством, или в том, что были в шоке от внезапной перемены в воспитательнице.

На прогулке тоже творилось невероятное. Во-первых, корзина с игрушками оказалась наполнена не привычным поломанным хламом, а невесть откуда взявшимися практически новыми машинками, зверями и формочками. Во-вторых, Эльвира Равильевна взялась нас развлекать. Сначала симулировала какую-то унылую игру на веранде, а потом предложила водить хороводы и петь. Правда с тем, какую песню выбрать, вышел некоторый затык. Воспитательница предложила «Чунга-чангу», но мы хором заявили, что это надоело, скукота и подобает только младшей группе. Ира предложила песню из «Трёх мушкетёров», но сделала это настолько робко и тихо, что услышал только я. Алёна захотела спеть «Не сыпь мне соль на рану», но эта песня была объявлена слишком взрослой. Яна сказала, что её любимая песня это «Конфетки-бараночки», но её, как оказалось, при комиссии петь было вообще никак нельзя. «Солнечный круг, небо вокруг» и «Весёлый ветер», разученные нами на музыкальных занятиях, а теперь предложенные Эльвирой Равильевной, были отвергнуты как категорически надоевшие. Группа загалдела: почувствовав вкус демократии, мы принялись шуметь и спорить, как народные депутаты. Думаю, в этот момент воспитательница почувствовала себя как Горбачёв, сам начавший Перестройку и сам же её испугавшийся: по крайней мере, так я слышал от мамы и межрегиональных дяденек в телевизоре. В итоге она сказала нам петь, что хотим, только прекратить галдёж и не портить её хоровода перед начальством. Мы послушно сцепились руками и побрели, как заключённые, по кругу, тоскливо затянув с чьей-то подачи:

– Лавааанда, гооорная лавааанда... Наших встреч с тобой... Синие цветыыы...

Правда, полностью слов песни никто не знал, поэтому вскоре «синие цветы» превратились в «розовые розы», потом в «яблоки на снегу», а следом в «ягоду-малину». Мы перебирали всё, что лезло в голову.

Десять минут спустя мы всё ещё брели хороводом, медленно и грустно, будто бурлаки на Волге завывая:

– Музыка нааас связала... тайною нааашей стала... всем разговорам твержу я в отвеееееет... Нас не разлучат, неееееет!

После этого Эльвира Равильевна пришла к выводу, что мы уже достаточно показали организованную игру, и разрешила просто погулять и поиграть в игрушки – только аккуратно! Мы накинулись на корзину с новинками, как очередь у гастронома на последний батон колбасы.

Я схватил лопатку, Ирка – форму для куличика. Заметив, что она бродит сама не своя и, кажется, не знает, чем заняться, я предложил объединить наши инструменты и лепить куличики из снега: он как раз недавно выпал, и лежал хороший, белый, чистый; песочницы на зиму были закрыты. Но Ирка сказала, что при комиссии играть нужно правильно, и, раз куличикам полагается быть из песка, делать их из снега мы не можем. Я пытался переубедить её, но тщетно. Потом Ирка вовсе расклеилась: захлюпала носом и призналась мне, что расстроена тем, что в корзине не оказалось её Изауры. Я хотел её утешить и сказал, что при комиссии не плачут. Наверно, это было обесцениванием и токсичным запретом на чувства, но я сообразил это слишком поздно, только когда увидел, как Полякова стискивает зубы и сжимает кулачки в промокших варежках. Из бесед воспитательниц я подслушал, что комиссия уйдёт после сончаса. Впрочем, Ира была так напряжена, что даже эта информация не помогла мне её расслабить.

За обедом, во время которого комиссия сидела в нашей группе и надзирала, Полякова так разнервничалась, что буквально не могла съесть ни кусочка. В другой раз Илиада на неё бы наорала и отправила на мойку – но не в этот. Я буквально видел, как обеих воспитательниц распирает от злости и непонимания, что с Иркой теперь делать. В итоге после обеда, когда сначала девочки, а потом мальчики дружно пошли в обязательный перед сном поход до туалета, Полякову подозвали к себе тётки из комиссии и стали расспрашивать, как она себя чувствует. Признаться, я прямо разволновался за свою девушку, когда вместе с пацанами шёл к прозрачному вольеру с тремя дырками в полу. Быстренько пописал и вернулся в группу: не терпелось узнать, как там Ирка. Ну, вроде в порядке. Я понял, что тётки из комиссии сообразили, что она просто стесняется посторонних, и отвязались. Ладно, тут, кажется, без проблем...

Потом мы все разделись и легли, Илиада Михайловна вместо того, чтобы требовать не шевелиться, принялась читать нам сказку...

Я заснул с ложной мыслью, что всё хорошо.

Я ошибся.

За сончас Ирка описалась.

Почему-то ни мне, никому из взрослых не пришло в голову, что пока её расспрашивали тётки из комиссии, она пропустила обязательное посещение туалета! Её попросту забыли. А попроситься сама постеснялась: как призналась сама Ирка, ей казалось, что проситься при комиссии – плохое поведение, неприличное. Но это было уже потом, в конце дня. А сейчас я проснулся от плача и крика.

– Ну всё промочила безмозглая! Всё промочила! И трусы, и майку! И матрас! Это же насколько идиоткой надо быть, чтобы в шесть лет такое делать?! Да у нас в младшей группе никто уж не ссытся!

О том, что комиссия уже ушла, и говорить не стоило: это было вполне понятно по поведению Илиады. Напряжённая из-за проверки всю первую половину дня, она теперь вышла из себя так, как никогда прежде, бессознательно мстя девочке за стресс от появления начальства.

– Снимай это! И это всё снимай! – Гремела Илиада. – Ты смотри, это ж надо ж устроить! Совсем нет мозгов! Вот дебилка! Что ли, в море искупаться захотелось?!

С разных сторон спальни стали слышаться смешки. «Искупаться захотела», «поплыла», «Ирка безмозглая», «морячка-с-печки-брячка» – принялись соревноваться в остроумии дети, уже знающие, что такое власть, но ещё не доросшие до сочувствия. Ну всё, подумал я. Теперь молчать не стану! Я обязан заступиться! Стал придумывать, как бы так сказать, чтоб было действенно, однако не по-взрослому, подумал, что в крайнем случае можно просто сотворить что-нибудь такое, чтоб переключить гнев воспиталки на себя... Но не успел. Всё было хуже, чем я думал.

– Иди мыться, зассыха! – Скомандовала Илиада Михайловна, имея в виду небольшой поддон с душем в комнатке между группой и туалетом. – Так теперь и иди, как есть, голая! Будешь знать, как писаться в постель!

Заплаканная Ира в ужасе оглянулась по сторонам. Она не посмела ослушаться. Даже прикрыться руками не догадалась. А в её взгляде, затравленном, беспомощном, наполненном безнадёжностью и стыдом, я вдруг узнал ту девушку, которая будет бесить меня глупым стеснением, психовать при попытках раздеть её и тянуться к выключателю, как только у нас что-нибудь наметится... О, Господи! А я-то, дурень, всю жизнь думал, что дело было глянцевых журналах и в чём-то подобном!..