Чтение онлайн

На завтрак были, как все, вероятно, уже поняли, манная каша с кофейным напитком, а также хлеб с маслом. Попрощавшись с папой, я уселся над тарелкой и стал грустно месить наполняющую её комковатую субстанцию. Повздыхал, потом съел одну ложку. Разгрызать комочки было любопытно: я бы сказал, они чем-то напоминали паровые булочки из корейского ресторана. В целом же вкус был уныло-противным: именно таким, какого я надеялся никогда больше испытывать, став взрослым в прошлой жизни. Чем есть это, уж лучше было просто посмотреть по сторонам: я переводил взгляд с одного ребёнка на другого, силясь сообразить, кого как зовут, но почти что безрезультатно: вроде, вспомнил только парочку имён. Сами лица одногруппников по большей части казались мне смутно знакомыми, но не ассоциировались ни с чем. Интересней, чем детей, было разглядывать располагавшуюся недалеко от моего стола кукольную комнату с роскошными игрушечными вещами – шкафом, кухонным гарнитуром, столом, стульями, посудой как настоящая – и тремя куклами ростом почти что как мы. «Вот это великолепие! – Подумалось мне невольно. – Всё большое, всё как настоящее! Не то, что дурацкая Барби и её дурацкий розовый мирок!». В таком домике и мне, парню, поиграть было бы не западло! «Если девчонки на роль папы позовут, то соглашаюсь», – решил тут же про себя. Правда, в кукольной комнате царил подозрительно идеальный порядок и даже куклы сидели так, словно позировали для фотографий, а не служили игрушками...

– Голосов, активнее едим, ворон не считаем! – Крикнула из-за спины воспитательница.

Я вздрогнул. Все дети тут же уставились на меня, а я обернулся и, в свою очередь, уставился на неё. Звали её Илиада Михайловна – это я помнил великолепно – и лицо её было таким же пугающим как перспектива читать поэму Гомера в переводе Гнидича (или как его там зовут?), а не в пересказе для детей.

– Что уставился как баран на новые ворота? Первый раз в жизни увидел? – Тут же выдала она.

Вся группа засмеялась над этой остротой, а я, получив, на всякий случай, напоминание, что, если каша не будет съедена, то окажется у меня за шиворотом, повернулся обратно к тарелке, решив, так и быть, поесть, но потом освоиться, собраться с силами, может быть, вырасти и отомстить воспиталке... Минуту спустя Илиада и нянечка уже забыли обо мне и обсуждали цены на колготки в кооперативном магазине, а я уже проглотил три ложки проклятой каши, решив покончить с ней как можно быстрее, когда вдруг оказалось, что девочка, сидящая за столом рядом со мною, хлюпает носом.

– Ты чего? – спросил я её тихо и вдруг понял, что лицо этой девочки выглядит для меня знакомее, чем все остальные.

– Я испугалась, что она и правда тебе на голову... – Зашептала соседка испуганно.

Её прервал суровый возглас Илиады:

– Полякова! Почему опять ревём?!

От этого страшного звука моя соседка заплакала во весь голос.

Под новый взрыв ругани воспитательницы ко мне пришло осознание: это же Ирка! Моя бывшая... В смысле, будущая! Надо же, а я-то и не помнил, что мы вместе в сад ходили, думал, во дворе уже в пятнадцать познакомились... Хотя, конечно, ровесники, из одного дома – мы же просто обязаны были оказаться и в одной группе детского сада! И уже тогда Ирка была не в меру мнительной и нервной... Зато она получалась вроде как самым близким для меня человеком в этом заведении. Стоило держаться к ней поближе: ведь хоть с кем-то мне надо общаться.

Я погладил Ирку по руке и сказал, как мог ласково, что воспитательница на самом деле не будет никому ничего выливать за шиворот: это она так шутит. Ирка помаленьку успокоилась. Воспиталка постепенно оставила её в покое. Я кое-как доел кашу и решил вознаградить себя за это хлебом с маслом: уж они-то не могли быть настолько невкусными! Правда, засада оказалась в том, что масло выдавалось в виде холодного твёрдого кубика, а никакого ножа для намазывания его на бутерброд не выдавалось: очевидно, из опасений, как бы мы друг друга не порезали. Мазать ложкой было жутко неудобно: куб выскальзывал. Я решил, что попробую пальцем: от тепла тела масло как раз же и размягчится.

– Явно он с моста-то неспроста упал! – Послышалось сзади, от воспитательского стола. – Утопить хотели!

– Кто? – Спросила нянечка.

– Известно кто! Враги демократии и плюрализма! Те, из-за кого сейчас в магазинах шаром покати! Белых детских носков днём с огнём на найдёшь! Специально их прячут! Мне одна женщина рассказывала, что в лесу гору таких носков видела гниющих дефицитных – их там вывалили, чтоб они народу не достались...

– Чёртовы спекулянты, – вздохнула нянечка. – В общем, да. Наверно, так и есть. Я слышала, когда он в Свердловске работал, то по магазинам ходил, продавщиц всё заставлял из-под прилавка доставать и отпускать народу...

– Точно! – Поддержала Илиада. – Потому враги Перестройки его и ненавидят! Перестройка это ведь что? Это продолжение Октября! А он за народ, коммунист настоящий... ТАК! Голосов! Ты зачем там пальцем масло ковыряешь?! Ешь нормально!

После завтрака были занятия. Столы, сдвинутые попарно для еды, были разъединены и превращены в парты.

Блин, а как я радовался, когда закончил свою идиотскую «академию менеджмента», что мне никогда больше не придётся сидеть за партой!

Ладно, по крайней мере, у меня впервые в жизни есть реальный шанс стать лучшим в классе... Выделиться умом среди шестилеток...

Первой шла математика. Илиада Михайловна велела нам по очереди придумывать задачи на сложение, а потом решать то, что придумали другие. Честно скажу: это было скучнее, чем самые ненавистные логарифмы! Сначала один мальчик предложил сложить одно яблоко и ещё одно. Потом одна девочка предложила прибавить одну куклу к двум. Следом шла очередь Ирки:

– В очереди на бесплатный санаторий стояло сначала три ликвидатора, а потом к ним подошёл ещё один, – принялась сочинять Полякова.

Задача зашла хорошо, её быстро решили. Я тоже решил выдать актуалочку и, подняв руку, начал:

– Булка хлеба стоила три рубля, а потом стала на два рубля дороже. Спрашивается: сколько...

Илиада Михайловна сразу меня перебила. Оказалось, моя задача ни на что не годится: во-первых, булка стоит слишком дорого, во-вторых, подорожать она не может, потому что цены вечны, в-третьих, задачи нужно придумывать только на прибавление единицы, поскольку двойку прибавлять уметь детсадовцам ещё не полагается. И хоть сосед по парте и шепнул мне «пять рублей», я пришёл к выводу, что нужно не выпендриваться.

Дальше было рисование. Нам раздали акварельные краски, кисти, наполненные водою баночки из-под белковой икры и велели нарисовать, как мамы следующей осенью поведут нас в первый класс. Пожалуй, это было пока что самое приятное за день. Рисование здорово оттягивало, а притворяться более ребёнком, чем я есть на самом деле, во время этого занятия не приходилось: обращаться с красками я толком не умел никогда, да к тому же новые детские пальцы оказались крайне неуклюжими. Тем не менее, фигурки мамы и моя к концу занятия на моём листке появились: они шли, взявшись за руки, с портфелем и гладиолусами из правого конца бумажки в левый. Доволен своим рисунком я был ровно до того момента, как сосед, ещё недавно ловко сложивший три и два, не начал над ним смеяться, вопрошая почему у моих персонажей по одному глазу и носы не посередине, а сбоку. Его собственная мать и он, конечно, шли, вывернув лица в анфас к наблюдателю. О том, что такое «профиль», в нашей группе никто не имел понятия, а над тем, что я изобразил уродов, вскоре хихикал весь ряд. Так я понял, что не выпендриваться надо ещё уметь.

После занятий мы кое-как оделись, выстроились парами на крылечке и отправились гулять на свою площадку. Чтоб гулять было не скучно, нам была выставлена пластиковая корзина с потасканными, порой сломанными игрушками: я вспомнил, как по мере их полной утраты нам время от времени велели приносить из дому новые и сдавать в общее пользование. Таким образом, прогулочная корзина была чем-то вроде пенсии для разлюбленных или обещавших в скором времени прийти в негодность игрушек. Впрочем, нет, скорее эти игрушки были рекрутами, сданными в солдаты, потому что их не жалко: перед неминуемой гибелью эксплуатировались они нещадно.

Играть без компьютера я разучился, так что, хотя и не стал пренебрегать содержимым корзины, чтобы не выделяться, но лучшие игрушки уступил братьям по разуму, практически опустошившим хранилище в течение пары десятков секунд. В итоге мне досталась пластмассовая лягушка с двигающимися, похожими на таблетки в блистерах, глазами. Я немного поковырял ей как совком в песочнице, но быстро заскучал и отправился на лазалки, на которых в течение следующих нескольких минут повисел вверх головой, вниз головой, боком, другим боком, дважды застрял, но сам выбрался и пришёл к выводу, что в этой жизни непременно буду вести самый что ни на есть активный образ жизни, чтобы к сорока годам быть огурцом, а не тощим жирдяем с хилыми ручонками и мягким белым пузом... Кстати, наблюдение: если в прошлой взрослой жизни от любой активности сразу хотелось лечь и поотдыхать, то в этой, детской, от любой пассивности, напротив, накатывало желание поскорее вскочить и побегать.