Чтение онлайн

– Значит, жив старший лейтенант Морозов? – порадовался Тимофей, бережно пряча красноармейскую книжку.

– Про Морозова ничего не знаю, меня вот просили передать, я передал и записал, – объяснил щуплый и цепкоглазый особист. – Но мой предшественник тебя, товарищ Лавренко, хвалил. Так и сказал: «очень толковый парнишка». Я бы тебя в отдел забрал, да ты, брат, все же на оккупированной территории проживал. Не положено.

– Да я понимаю, – вздохнул Тимофей.

– Порядок есть порядок. Но награды тебя не обходят, так что не унывай, Партизан, еще не раз себя покажешь!

Посидели, покурили, особист отрезал кусочек кабеля, сказал, что в штабе корпуса отдаст, может, найдут все-таки хозяина электрического имущества. Но случилось то месяц назад, а никаких сдвигов не вышло. Зато по совету особиста Тимофей пошел в вещевую службу полка, показал пустые графы красноармейской книжки и поинтересовался: по какому такому порядку бойцу РККА за почти полгода службы вообще ничегошеньки из вещевого имущества не выдали? Понятное дело, зампотыл разорался в духе «какого хрена?! Где числишься, там пусть и выдают!». Боец Лавренко к такому повороту дела был готов, виновато вздыхал, объяснял свою исключительную ситуацию и недавний интерес Особого отдела к девственно чистым графам «Вещевое имущество» в отдельно взятой красноармейской книжке. Подействовало. Выдали не все, но малость прибарахлился. Понятно, не особо тосковал Тимофей по новым шароварам, но пока есть возможность, нужно обмундировываться. Ушил-подогнал гимнастерку и штаны, без излишне модных фронтовых веяний, но аккуратно, как надлежит советскому бойцу.

Имелась у рядового Лавренко проблема – с уставными правилами он был знаком весьма смутно. Нет, книжка с уставом у Тимофея имелась – выменял у минометчиков. Но брошюра оказалась частично скурена: примерно трети страниц не хватало. И потом, это был строевой устав, а устав караульной службы товарищу Лавренко так и не попался. Ирония судьбы – сидишь, охраняешь, а как это правильно делается, не очень-то известно. Впрочем, тут война, четкость исполнения не так уж требуется, главное – дух службы!

Опытен был боец Лавренко, но некоторые вещи все равно не понимал. Как раз про дух, настроение, и прочие суеверия. Вот взять лопатку саперную: подарил хороший человек, понятно, и дарил-то на удачу. Сколько раз ее в дело пускал Тимофей, даже не сосчитать, но всегда неизменно выручала. Даже как-то оладьи на ней жарили. Но ведь спасла и в прямом смысле. В памятные дни немецкого наступления, в тот день, когда Шерпены потеряли, сшибло Тимофея с ног. Думал, что кувыркнуло взрывной волной и землей, в горячке не осознал, лишь дня через три разглядел дыру на чехле лопатки. На самом инструменте тоже обнаружилась вмятина, но осколок ее все же не пробил. А ведь шел прямо в основу тела, мог бы разодрать бедро и достать… до центра организма. Вот чувствовал рыжий сержант, фамилию которого Тимофей так и не узнал, что нужна человеку лопатка, отдал, хотя понимал ценность инструмента. Да, бесценным оказался подарок, как знал тогда опытный сержант. Но можно ли назвать это сомнительным словом «предчувствие»?

Всяких предчувствия и суеверий на передовой гуляло много. Боец Лавренко, как человек начитанный и с приличным образованием, конечно, во всякую ерунду не верил. Нет, на то, что «свою» мину или пулю не услышишь, видимо имелся какой-то физический и акустический эффект. И что-то иное объяснить можно. Но вот как-то давно, еще в середине лета, пошел Тимофей на дивизионный КП напомнить о себе и ценном забытом складе. На дороге встретил знакомого ездового из хозвзвода, подъехал на двуколке, поговорили о новом командире стрелкового полка. Потом дед-ездовой, ему уж лет за сорок пять, вроде серьезный человек, внезапно сказал:

– А меня, Партизан, убьет скоро.

Тимофей удивился, кобылка тоже укоризненно голову повернула.

– Чего смотрите, я же не нарочно, просто чую, – ездовой вздохнул. – Я бы еще пожил, домой тянет вернуться, на детей взглянуть. Но, видать, судьба!

– Дядь Вить, ты же не в старые времена живешь. Ну какие могут быть сейчас судьбы? Вернешься ты домой, немец-то вон как пятится.

– Это верно, – охотно согласился ездовой. – Может, и просто мнится мне. Наши уже Вильнюс освободили…

Поговорили об успехах на более удачливых участках фронта, Тимофей спрыгнул с неспешной телеги и без особых надежд направился в штаб дивизии. Результат там вышел ожидаемый. Отруганный боец Лавренко вернулся на вверенный объект, о разговоре с ездовым напрочь забыл. А дня через четыре узнал, что убит дядя Витя.

…– Ночью только от нас выехал, тихо было, – рассказывал старшина хозвзвода. – Вдруг – бах! Лошадь ржет, мы выскочили. Прямое попадание в двуколку, колеса разлетелись, кобылу сзади посекло, а ездового наповал. Главное, тот румынский «кукурузник» одну-единственную бомбочку и швырнул, мы его вообще не слышали.

Случай тот произвел на Тимофея гнетущее впечатление. Не может человек знать, когда его убьет. Это ненаучное суеверие! Но ездовой-то знал, ведь не может быть такого совпадения? А если и сам Тимофей заранее знал, что в Плешке так выйдет? Конечно, там не просто о смерти речь шла, но в каком-то смысле, так даже много хуже.

Смерти рядовой Лавренко не очень боялся, считая себя человеком одиноким и малоудачливым. Сидел три года под немцами, ждал-ждал, теперь-то чего себя жалеть. Но хотелось погибнуть как-то со смыслом, не просто от случайной бомбы или пули, а с пользой, как надлежит хорошему бойцу. Впрочем, от самого бойца это мало зависит, да и офицер на передовой не очень-то собой распоряжается. Иной раз такая… эх, да чего там слова подбирать… глупейшая дурь людей убивает…

Было то в июне, да, точно в июне.

С батарейцами «фрицевской-гаубичной» Тимофей познакомился случайно, когда предупредил разворачивающихся артиллеристов, что рядом с ними опасный объект, известный под названием «румынское-отхожее». Во время майских боев опасное место закидало и присыпало землей, но провалиться там вполне можно было и сейчас. Расчет осознал опасность, несколько подвинул орудие. Сами пушкари были необычными: на вооружении у них стояли мощные высокие дуры, серо-стального противного цвета. Батарею сформировали из 105-миллиметровых трофейных гаубиц, но тяга у них имелась нормальная, механическая – таскали орудия «студебеккеры», вызывающие у бойца Лавренко большую и понятную симпатию.

Сначала показалось, что так себе батарея – случайная замена нормальной артиллерии, типа той памятной румынской винтовки: что нам попало, тем и воюем. Но батарея оказалась дельной. Тимофей как-то оказался на батальонном КП, когда оттуда работал комбат «фрицевой» батареи. Стреляли пушкари с закрытой позиции, исключительно по вычислениям. Капитан-артиллерист живо черкал в блокноте, заглядывал в таблицы, телефонист передавал сложные числа на батарею. Вот прямо почти не хуже Морозова работали. Гаубицы кинули несколько пристрелочных снарядов, потом раз-два! – буквально в пару снарядов точно накрыли немецкий дзот с жуть каким надоедливым пулеметом. Только и разлетелись бревна, земля и клочки тех пулеметчиков. И это не дивизионом, одной четырехорудийной батареей, и только по цифрам! До дзота было с километр, а до орудий еще два. Вот тебе и трофейное барахло. Если в правильные руки попадет, то пользы не счесть.

Тимофей ходил мимо пушкарей, здоровался. Как-то разговорились, рассказал, как плацдарм захватывали и расширяли. На момент прихода «фрицевской» батареи бои за расширение еще шли, наша пехота пыталась дотянуться до выгодных высот, но безуспешно. Именно одна из тех высот половину умелой «фрицевой» батареи и погубила…

…Пришел тогда Лавренко в первый батальон в полдень, привел нового почтальона, думал сразу возвращаться, бахнуться на складе и подремать, пока ничего не случилось. Но на батальонном КП чувствовался шухер, все были на ногах. Из обрывков разговоров офицеров стало понятно, что сейчас гаубицы на прямую наводку будут выходить, засеченные огневые точки немцев изничтожать. Тимофей артиллеристов очень уважал, но тут не понял: открытое же место, с трех сторон простреливается – как туда такие здоровенные орудия думают выставлять? Туда и ползучую «сорокапятку» не выкатишь, мигом по ней долбанут.