Чтение онлайн

В 1932 году в Курмани собрали народ, рассказали о колхозе, предложили вступать в колхоз. Мужики собрались на отдельный сход. Что ждать от власти? Трудно в детстве было понять, что в 30-ые годы Житомирщина была пограничной областью. Граница с Польшей была рядом. Горячие головы решили податься на конях через границу в Польшу, брат Август с ними. Папа не был богатым крестьянином, маленький ребёнок на руках - куда ехать? Решили (или решил) оставаться. Папа отговаривал брата: вас поймают. Мужики поехали, но их встретили, арестовали.

Папу арестовали осенью. Мама сказала ему: "С Рубином простись". Сын учился ходить. Отец психанул и резко вышел. (Вообще-то мой старший брат зарегистрирован как "Роберт", то ли у него в детстве два имени было, то ли его просто не записали в сельсовете "Рубином".)

За что его арестовали - папа никак не мог понять. В камеру набили полно народа. Отец думал, что хотят золото вытянуть: тогда много арестовывали, подержат подольше, кто сдавал золото - выпускали. На первый допрос вызвали только через месяц или больше. Оказалось за то, что не донёс. Знал, что собираются бежать в Польшу, и не сообщил, не донёс на родного брата. Был суд. И хоть папа не был в компании, кто пытался сбежать, его тоже осудили как соучастника.

У мамы осталась обида на Катерину, жену папиного старшего брата Вилли. Скорее всего, она была соперницей. Мама была младшей невесткой, папина сестра Ольга была замужем, была скорее подругой. А Катя была соперницей, их сравнивали, маме хотелось быть не хуже, хотелось быть лучшей. И Вилли и папа были на сходе. Вилли не судили. Мама считала, что это Катя донесла. Мог и сам Вилли.

Папу осудили на лесозаготовки в Вологодскую область. Так папа впервые стал лесорубом. Жил он там свободно, жёсткого контроля в поселении не было. Папа даже сумел дважды нелегально приехать проведать семью. Во второй раз жил нелегально, днём прятался. У мамы хватило ума уговорить, чтобы вернулся, а не оставался на нелегальном положении. В конце-концов папа не выдержал, сдался милиции. Его осудили, добавили срок, отправили в Архангельскую область, работал он у реки Северная Двина.

Раскулачивание.

Пришли милиция с активистами с обыском. Ищут-рыщут, ничего найти не могут. А тут под ногами хозяйский сынок голопузый путается, малыш совсем. Улыбнулся милиционер, добрый дядька, наверное, был, щёлкнул его легонько по пузу:

– Ну, що, пуп нався круп?

– Брешиш, бичини.

– А де ж бичина?

– У собаки пд хвостом.

Рассмеялся милиционер. А напрасно: ребёнок говорил чистую правду - зарезали быка, а мясо закопали во дворе под собачей конурой.

Папа мало рассказывал о своей жизни. Но этот анекдот (практически байка, быль), он рассказывал частенько.

Мало кто из крестьян хотел отдавать свою скотину, свою кровинушку в общий котёл, массово резали домашний скот, птицу. Где-то странна была обречена на голод.

В детстве я часто задумывался, был ли дед Никита Самчук кулаком. Да, до революции он не был бедным. Да, как истинный мужик он хотел добиться "добробуту" (украинское слово больше подходит, больше нравится вместо "благосостояние"), хотел больше земли - кто ж из мужиков её больше не жаждет? Частые споры с братом Василием, который убеждал, зачем тебе так много, "схаменися". У деда не было наёмных рабочих, вместо них "батрачили" (выполняли всю тяжёлую работу) собственные дети. Он хорошо делал свою крестьянскую работу - растил хлеб. Отстроил большой дом, который, наверное, и стал предметом зависти. О том, что у мамы, у детей в детстве не было зимней обуви, я уже писал. Но вот ещё один факт: среднюю дочь красавицу Лену дед с бабушкой отдали в бездетную семью (наверное, немецкую). В те времена подросших детей частенько отдавали на время родственникам, дальним родичам, чтобы они помогали по дому, приглядывали за маленькими детьми. (Это из рассказа тёти Оли, папиной сестры, её саму отдавали родственникам.) Но Лену отдали насовсем ещё до коллективизации, до голода. Дикий с точки зрения современности поступок. Но так было легче прокормить остальных, да и дочке лучше было. У моей тёти Лены на всю жизнь осталась обида, которую она взрослой предъявила нашей маме: "Тебя родители выкормили, вырастили, замуж выдали, приданное дали. Не то, что меня". Похоже, тётю Лену в новой семье избаловали любовью.

Дед Никита попал на "чёрную доску" (в список на раскулачивание) ещё в 30г. Мама считала, что причиной всему был большой дом, предмет зависти. "Надо было его сжечь" - говорит мама в сердцах. Раскулачили их не в 30 году, наверное, чуть позже. Забрали дом, забрали скот, забрали инвентарь, забрали все запасы. Детали от бабушки Магдалены: корову забрали со двора, привели к правлению и привязали к столбу. Корова была тельной, то ли животное почувствовало свою участь, то ли просто время пришло: тут же, у правления корова отелилась. Телёнок валялся на земле у ног коровы, никто его не убирал. (В моё детство каждый год корова у нас телилась, это всегда было в конце зимы, телёнка забирали в дом, в тепло, маленькое животное со слабыми разъезжающимися ногами, он первое время жил в доме, мы, дети, поили его молоком из бутылки с соской.) У коровы вымя налилось молоком (молозивом), её надо было напоить и подоить, но никому не было дела до бедного животного. Бабушка попросила разрешения подоить корову, но ей не разрешили, не разрешили даже подойти. Когда собственность достаётся легко без труда (сваливается на голову), то и отношение к ней такое же лёгкое, неподобающее (бог дал - бог взял), не так, когда чего-то добиваешься потом и тяжёлым трудом.

Как жить дальше, где приткнуть голову? Переехали в соседнее село, снимали квартиру.

Старшие сыновья подались на заработки. Федя плёл изделия из лозы. Ваня занялся извозом: перевозил грузы (я так и не понял, оставили им одну лошадь и подводу, или он у какого-то мужика-хозяина их взял, нанялся к нему работать, скорее, второе). Ване в 30 году было 14 лет, в 32 - шестнадцать. Иногда я думаю, может, мама напутала с годами рождения, потому что не укладывается в голове, как четырнадцатилетний или шестнадцатилетний пацан может сам заниматься извозом. Но у мамы была хорошая память. Разброс может быть только в годе, когда семью раскулачили. Да мама никогда года и не называла. Дело было осенью, шли обильные дожди. Где-то надо было вброд переехать разлившуюся речку. Иван не справился с управлением, река смыла телегу с грузом, лошадь утонула. Раньше за такое дед, наверное, мог и убить, а после раскулачки почти и не ругал. Часто беда не приходит одна: надо было возмещать стоимость груза. И опять вопрос, куда идти? Они вернулись в Радычи, попросились у правления колхоза пустить их семью ночевать в их же доме. Правление сжалилось и пустило. К тому времени в доме уже были в двух комнатах школа, в одной - правление, ещё в одной - склад зерна.

Мамин брат Федя. Он на два года старше Вани. У него была болезнь - временами пропадал голос (что-то с голосовыми связками), через какое-то время голос восстанавливался. "Я вам кричу-кричу, а вы меня не слышите". У Феди получались красивые корзины, плетеные стулья, кресла и даже столы, люди раскупали изделия, делали персональные заказы. Однажды к нему зашёл местный сельский активист, то ли комсомолец, то ли просто комбедовец (член комитета бедноты, именно комбеды решали, кого раскулачивать). Федя как раз делал стул по заказу. Скорее всего, они были соперниками по жизни, один - сын уже раскулаченного, у которого всё хорошо получалось, красиво получалось. А второй - гол как сокол, ничего не ладилось, работаешь-работаешь, стараешься ради людей, а они чего-то злятся, косо смотрят.

– Красиво у тебя получается.

– Угу, красиво, - отвечал Фёдор, не отрываясь от работы.

– Слышь, Федька, сделай мне стул.

– Эге ж, вот закончу вот этот, а потом и тебе сделаю, по очереди.

– Не, ты мне без очереди сделай.

– Ну, как же без очереди, люди ведь раньше тебя заказывали.

Они ещё немного так перепирались, и в конце комбедовец пригрозил:

– Ну, сука, погоди. Ты у меня ещё пожалеешь!

Фёдора по доносу арестовали, и он отсидел девять месяцев в тюрьме. После тюрьмы дед его, исхудалого, привёл к маме, попросил, чтобы он пожил у неё, чтобы подлечила, откормила его. Это в 32г., муж Адам уже был в тюрьме. Мама, как в воду глядела, попросила деда остаться. "Хватит тебе одного Фёдора на шее" - ответил и ушёл. Больше мама его не видела.

Дед вернулся в Радычи. Бабушка с детьми ночевала в доме. Дед не мог спать в бывшем своём доме, ночевал в клуне. Денег или запасов никаких не осталось, на что жить дальше? Они ночевали в бывшем своём доме, за стенкой склад, лежало зерно. Ваня, горячая голова, ночью набрал пол мешка гречки, вынес - хотел продать. Украл, конечно, виноват. Но как-то не поворачивается язык его осуждать (сидя в тепле и будучи сытым). Его поймали сразу же и арестовали, привели в правление, т.е. сюда же в бывший их дом. Когда дед вернулся ночью, никто не видел, его даже пока не искали. Бабушка выскочила незаметно из дома, зашла в клуню, разбудила - уходи. Дед оделся, сел, задумался. Сыну 16 (или 17), его ждёт тюрьма. Что это было: желание оказать сыну поддержку, спасти его молодого, взять вину на себя, или, просто, решил разделить ответственность. Не знаю. Но его поступком можно восхищаться, хотя он и не вписывается в рамки рациональности. Он пошёл в дом и сел рядом с сыном.

Бабушку с двумя детьми вторично изгнали из дома. Односельчане боялись раскулаченных. Их приняла одинокая полупомешанная Ярына.

Не знаю, в этот же день или позже, наверное, позже, к маме нагрянул наряд милиции. Федя выпрыгнул в окно, но его там схватили (вообще-то, арестовывать, строго говоря, по закону его было не за что). Мама бросилась в ноги к начальнику:

– Отпустите брата. Возьмите, - она протянула завёрнутый кусок сливочного самодельного масла, еще какие-то продукты, - возьмите. Только отпустите.