Чтение онлайн

Начальник задумался, достал пистолет из кобуры, помахал им:

– Ладно. Только ты никому ни слова! Ни-ни! Смотри мне!
– и забрал продукты.

Начальник смилостивился: в тот раз Фёдора отпустили.

О судьбе деда со старшими братьями толком ничего не известно. Мама с маленьким ребёнком на руках, без мужа - куда ей было ездить, в какой тюрьме искать, в каком городе. Я пишу о Житомирской области, но в 30-ых годах на её месте было три области с центрами: Коростень, Житомир, Бердичев, да и рядом ещё Шепетовская область. Ближе всего из больших городов Новоград-Волынский. Село или хутор Радычи (сейчас его, возможно, вообще нет) было возле нынешнего села Суемцы, село Курмань, наверное, ближе к селу Ярунь. Довольно большие расстояния при отсутствии регулярного транспорта или своего гужевого. У моей бабушки на руках двое маленьких детей 8 и 11 лет. Самое страшное, чем их кормить, где найти угол для жилья.

Дед с сыновьями сидели в тюрьме, вместе ли? Судили, отправили эшелоном, вместе или раздельно? Мама рассказывала своим клиенткам, с этапа из вагона дед выбросил спичечный коробок с запиской, я - такой-то, везут туда-то, прошу передать. Добрые люди передали. Я не понимал, выслали по этапу троих, деда с Фёдором и Иваном (так выходило по маминым словам), или двоих, или всех раздельно.

– Мам, - спрашиваю, когда женщины разошлись, - а куда деда выслали?

Мама ничего не ответила.

Бабушка перебралась к маме. 1932 год. Неурожай, колхоз не выполнил нормы сдачи хлеба. Хлеб забирали с дворов, пришли и к маме. Муж в тюрьме, отец с братьями - там же. Сыну меньше года. Бабушка с младшими детьми тоже у неё. Пришёл полевод, наметил забрать снопы и с их двора. Сосед надоумил: мама купила бутылку водки (самогону), позвала полевода и соседа ему в компанию. Бабушка была против всего этого, ушла, чтобы не видеть. Заставили и мать выпить - первый раз мама отведала спиртного. Но хлеб (снопы) оставили.

Бабушка, я так понял, видела, что маме самой надо помогать. Своих родственников у бабушки уже не было, в селе (хуторе) обратиться после раскулачивания было не к кому. Весной по совету брата мужа Василия бабушка отвела детей Веру и Валентина к детскому дому и там оставила на крыльце, наказала никуда не уходить.

Больше их бабушка никогда не видела. Через какое-то время бабушка пришла узнать за детей. Подошла к высокому забору, выглядывала своих, показалось, что пробежала дочь. Позвала "Вера! Вера!". Прибежала другая Вера.

– А ты Веру Самчук знаешь?

– Да, она с братишкой недавно здесь.

– Как она?

– Хорошо, здесь всем хорошо, - успокоила девочка.

– А как вас кормят? Еды хватает?

– Да!
– и она стала перечислять, что было на завтрак, что будет на обед. Рассказала, что в школе учатся, - Позвать её?

– Да нет, не надо. Спасибо тебе, Вера.

Забирать детей было некуда. И кормить тоже было нечем: начинался или уже вовсю разошелся голод.

Голодомор .

У папы была привычка: после обеда он сметал крошки со стола в ладонь и высыпал их в рот. У нас в семье было не принято оставлять недоеденный кусочек хлеба, или остатки еды в тарелке. Если еда оставалась в тарелке, значит кто-то заболел. Хотя часто ели из одной общей большой мыски, и уговаривать кушать никого не надо было: в большой семье еды чаще не хватало. "Вергин, вергин" - говорил папа, когда ели из общей мыски. Я в детстве не знал, что это означает на немецком. Но ложками надо было работать быстро, едоков за столом всегда было много, никто никого не ждал: "вергин, вергин". ("Вергин" - немного искажённое по произношению слово по-немецки "WЭrg ein", "вюрг айн", можно перевести как "глотай", или "давись", т.е. "давись, но глотай".)

Голодные года навсегда оставили в памяти уважительное отношение к еде. Старшие мои брат и сёстры пережили голодные послевоенные годы. Мы, младшая уральская тройка голода не знали, но от родителей, от всей семьи это отношение к еде перешло и к нам. Это и чувство меры: еды надо брать столько, сколько съешь, не больше.

Папе даже "повезло", он самый голод 30-ых был в ссылке, на севере, где голода не было. Мама немного рассказывала о голоде. Умерших было много. Сосед-старик умер на меже. Как-то раз в дом заскочил голодный мужчина, попросил: "Дайте хоть что-нибудь съесть, хоть соли с водой". Мама рассказывала, люди говорили, что женщина (называла имя) съела своих умерших детей. Но правда это, или наговорили на неё, она сама не знала, даже не очень верила в это. Но такие ужасы в то голодное время были повсеместными. Тяжело было пережить зиму. Когда весной пошла зелень, стало легче: варили суп из крапивы, из лебеды. Всю крапиву в округе оборвали. Мама говорила, что нельзя варить суп из щирицы (научное название амарант): трава с крепким "мясистым" стеблем и широкими листьями, хорошо шла всем животным, а людям от неё было плохо.

У мамы были царские монеты - серебро (9-10 монет). Мама продала их в торгсин, купила буханку хлеба для Роберта и отрубей - ими и жили до весны. Летом дождались картошки.

Весной 34 года к ним в село приехал председатель одного колхоза из Херсонской области: агитировал людей переезжать к ним в колхоз работать. Земли много, работы много, а людей мало. Херсонская область - хлебный край, сытный. Мама подошла к нему спросила:

– А меня одну с маленьким ребёнком возьмёте?

Он посмотрел на её работящие руки, крепкую фигуру (в то время декретных отпусков не было, и после рождения детей молодые мамы быстро выходили на работу):

– А чего ж не взять, поехали.

Председатель агитировал семейных, ему нужны были работники-мужики, а половина семей поехали без мужей. Мамина судьба не была исключительной. Многие женщины остались без мужей.

Так мама приняла решение переехать с другими односельчанами в Херсонскую область: В следующем году мама переехала в Архангельскую область к мужу. От колхоза ей выдали 10 рублей (её заработок) на дорогу, председатель был хорошим мужиком. Ещё она продала папины сапоги. Вот на эти деньги они вдвоём с Робертом и поехали.

Холмогоры .

Папа работал в посёлке Копачёво в районе села Холмогоры, в местах, откуда родом Ломоносов. Первые мамины впечатления: белые ночи. Мама привыкла, что работают, пока светло. А тут работаешь-работаешь, а день не кончается. Ещё люди не закрывали двери на замок: поставили к двери хворостину - значит, дома никого нет, нет хворостины - дома кто-то есть. Люди честные, и приезжим доверяли тоже. Вначале мама сильно болела цингой, не хватало витаминов. Ноги скрутило так, что она не могла ходить, передвигалась она с помощью табуретки: переставляла её и затем волоком передвигалась за табуреткой. От цинги вылечилась клюквой. Родители снимали комнату или угол у местных жителей.

В Холмогорах родилась дочь Женя. Наверное, роды прошли как-то неудачно, у неё долго не заживал "родничок". Но самое страшное, она с первых минут рождения начала кричать и кричала не переставая. Устанет, голос совсем осипнет, замолчит на пару минут и опять кричит. Такое впечатление, что она и не спала вовсе, всё время кричала. Перерывы в крике только на еду. Прошёл месяц, и хозяева попросили съехать. Врачей практически не было, куда-то её везти, кому-то показывать - а куда? Кому? Тогда жили и обходились без врачей. Мама рассказывала, как у неё сильно заболели зубы, и боль не проходила. Один мужик вызвался помочь. Он накинул на голову мокрую достаточно толстую тряпку (рядно), катал из чего-то шарики и сжигал на тряпке в области зубов. У мамы получался очень длинный рассказ, как и сам процесс у этого мужика, она пересказывала свои впечатления. Но чтобы мне пересказать его в полном объёме, надо самому испытать всё это. Сейчас я его вспомнил лишь для иллюстрации, как совсем обходились без врачей. Мужик как бы "шаманил", согнал с мамы сто потов, а цель была простая: убить нерв. Что ему и удалось, и о чём мама, наверное, не догадывалась.