Чтение онлайн

— Не поступай въ кормилицы, — наставительно замтила ей бонна. — Зачмъ лзла! Сама виновата.

— Да все думала пообмыться и пообшиться, милая барышня. Добра себ на сиротскую долю поприкопить, повеличаться, съ серебра пость, а теперь, конечно, хоть-бы ужъ и на попятный…

— А ты звони языкомъ больше! Вотъ теб Катерина Васильевна и задастъ. Мало теб отъ нея достается.

— Да вдь я вамъ, барышня, а не ей… Передъ ней, разумется, надо другія слова имть. Вначал-то думала я, что жизнь хорошая, а теперь такъ сказать можно, что ужъ даже и не жизнь.

Въ голос кормилицы слышались слезы.

— Ахъ, мамушка-то какая писанная! — воскликнулъ стоявшій около подъзда молодой извозчикъ. — Вотъ прокатилъ-бы такую мамушку на мериканской шведочк! За дарма-бы прокатилъ.

Кормилица сначала улыбнулась на такія слова, а потомъ прошептала:

— Молчи, паршивый чортъ!

— Еликанида, съ какой стати ты отвчаешь! Ты должна молчать, — оборвала ее бонна.

— Да мн, барышня, ужъ хоть огрызнуться на кого-нибудь, такъ и то будетъ легче. Хоть сердце сорвать.

Он остановились. Двочка сказала, что она устала. Бонна взяла ее на руки.

— Давайте, барышня, я понесу Шурочку, — предложила свои услуги мамка. — А сами пойдемъ поскоре. Вдь и лавокъ-то и магазиновъ въ здшней улиц никакихъ нтъ, чтобъ можно было въ окна на товары посмотрть! — плакалась она. — Удивительно, что за жилье господа себ выбираютъ! Жила я года полтора тому назадъ на Гороховой, въ судомойкахъ жила — вотъ это улица.

Выскочилъ изъ подъзда деньщикъ въ фуражк съ краснымъ кантомъ, увидалъ мамку Еликаниду и даже попятился отъ нея, широко раздвинувъ губы отъ удовольствія и оскаливъ блые зубы. Онъ не удержался, и съ языка его сорвалось легкое восклицаніе полу шопотомъ:

— Вотъ такъ Маша!

— Хороша да не ваша! — оборвала его Еликанида, а у самой любо но губамъ такъ и забгало.

— Мамка! Ты опять?! — крикнула на нее бонна.

— А они зачмъ задираютъ?

— А ты не должна обращать вниманіе… Отвернись, да и проходи мимо…

Бонна и кормилица шли. Деньщикъ долго еще стоялъ, разиня ротъ отъ удовольствія, и смотрлъ имъ вслдъ и, наконецъ, произнесъ себ подъ носъ, ни къ кому особенно не обращаясь:

— Вотъ такъ пронзительная штучка, муха ее заклюй!..

Еликанида шла, шла рядомъ съ бонной и вдругъ выпалила:

— Барышня! Подемте на Невскій! Полтинникъ у меня есть. Я прокачу васъ.

Бонна посмотрла на нее строго и произнесла:

— Да ты никакъ съ ума сошла! Вотъ дура-то!

— А чтожъ такое? Барыня Катерина Васильевна и не узнала-бы… А я публику посмотрла-бы.

— Нтъ, ты ужъ дерзничать… А я этого не хочу… — сказала сердито бонна. — Пойдемъ домой… Поворачивай… Домой пора… Ты не умешь гулять скромно. Да и какъ ты смешь такъ со мной?.. Разв я теб пара? Разв я ровня?

Он обернулись и направились обратно домой.

— Барышня, простите меня… Простите меня дуру… — забормотала Еликанида. — Походимте еще малость.

— Не желаю я съ тобой гулять. Ты съ солдатами перемигиваешься, въ извозчиковъ глазами стрляешь, — сердилась бонна и такъ потянула за руку Шурочку, что та упала.

— Видитъ Богъ, барышня, они сами. Чтожъ, народъ глазастый — вотъ они и пристаютъ, — оправдывалась Еликанида и взяла двочку на руки.

— Видла я… Довольно съ меня… Съ тобой того и гляди, на непріятности нарвешься.

А на встрчу имъ опять солдатъ съ ружьемъ и съ книжкой. Этотъ даже попятился передъ красотой и блескомъ мамки Еликаниды, пропустилъ ихъ мимо себя по тротуару, посторонясь къ дому, и невольно произнесъ:

— Сахаръ!

До Еликаниды донеслось это слово, и она широко улыбнулась. Лицо ея пылало и отъ удовольствія, и отъ легкаго мороза.

Встрчали ее улыбками и интеллигентные люди. Офицеръ и статскій въ цилиндр и шинели съ бобровымъ воротникомъ даже остановились и посмотрли Еликанид вслдъ.

— Какой типъ… Русская красавица… — пробормоталъ статскій. — Говорятъ, въ Петербург нтъ здоровыхъ женщинъ… А это что? Вдь ужъ тутъ безъ прикрасъ, безъ притираній…

— Грха стоитъ… — отвчалъ офицеръ.

— Барышня, можно мн въ мелочную лавку зайти купить булку съ черной патокой? — заискивающе спросила у бонны Еликанида.

— Зачмъ? Съ какой стати? Вдь ты сыта…

— Пища-то у насъ, барышня, такая… Все одно и одно… Супъ жидкій… Ложкой ударь — пузырь не вскочитъ.

— Теб даютъ то, что полезно для молока и не вредно для ребенка.

— Ахъ, барышня! Пожалйте тоже и мою жизнь. Глупа была, сунулась…

— Иди, иди… Входи-же въ подъздъ…

Он стояли ужъ у своего подъзда.

— А оршковъ кедровыхъ можно? Я попросила-бы швейцара нашего купить.

— Входи, теб говорятъ! Дома у Катерины Васильевны объ этомъ спросишь. Передай Шурочку швейцару. Онъ ее внесетъ наверхъ.

Он вошли въ подъздъ и стали взбираться по лстниц. Швейцаръ впереди ихъ несъ на рукахъ двочку.

Бонна-фребеличка мадемуазель Бейнъ очень обидлась, что кормилица Еликанида сочла ее за ровню себ и настолько фамильярничала съ ней, барышней Бейнъ, что даже предлагала прокатить ее по Невскому на свой полтинникъ.

«По своей наук я могу даже не бонной быть, а гувернанткой при маленькихъ дтяхъ, а она, эта деревенская двка, предлагаетъ мн вмст съ ней надувать моихъ хозяевъ и хать съ ней кататься», — разсуждала бонна, вернувшись домой, и сейчасъ-же пожаловалась встртившей ихъ въ прихожей Екатерин Васильевн, бросившейся къ Шурочк, поднявшей ее на руки и воскликнувшей:

— Нагулялась-ли ты, моя прелесть? Нагулялась-ли, жизненочекъ мой?

Екатерина Васильевна долго цловала раскраснвшееся отъ легкаго мороза личико дочурки и, наконецъ, тревожно спросила бонну:

— Не долго-ли вы, однако, гуляли, мадемуазель? Я сказала, что можно выйти на воздухъ на двадцать минутъ, но на часы-то не посмотрла, когда вы ушли.

— Да вдь съ мамкой не сообразишь, — отвчала бонна, принимаясь раздвать Шурочку. — Зовешь ее домой, а она упрямится и не идетъ.

— Отчего? что такое? — тревожно задала вопросъ Екатерина Васильевна и обернулась на мамку, но та уже ушла къ себ переодваться.